Альманах гурманов

Аббат Рубо в своих «Синонимах»[471] обошелся с Гурманами чуть более снисходительно, чем Французская академия. Он сравнивает Гурмана с Обжорой, Ненасытом, Прорвой и показывает, как велика разница между первым и всеми остальными. По мнению аббата, «Гурман любит есть, и есть вкусно; он не мыслит своей жизни без еды, но в еде разборчив. Обжора имеет такой большой аппетит, что жует без передышки, бросается на все съедобное без разбору; он ест, чтобы есть. Ненасыт ест с такой жадностью, что не успевает разжевывать пищу, и сколько бы он ни съел, ему все мало; он не ест, а заглатывает. Наконец, Прорва бросается на еду и поглощает ее с неприятным чавканьем так быстро, что, не успев проглотить один кусок, уже завладевает другим; он не ест, а пожирает».

Статья эта, конечно, страдает некоторой грубостью, однако в общем довольно разумна, и различия между четырьмя словами, которые автор взялся определить, схвачены довольно верно. Однако в ту пору, когда аббат Рубо трудился над своим сочинением, Гурманы еще не играли в свете ту роль, какую играют ныне, и не пользовались тем уважением, какое успели завоевать с тех пор; говоря короче, Гурманство в ту пору еще не сделалось почетным званием.

Тем не менее уже в пору создания Энциклопедии ему начинали отдавать должное, ибо в этом труде Гурманство названо утонченной и беспорядочной любовью к вкусной еде[472]. Аббат Рубо более строг и, вступая с Энциклопедией в спор, утверждает, что «это, пожалуй, следует считать преувеличением и что такое определение скорее относится к Лакомке, который выбирает вкусные яства, смакует их и знает в них толк». Как видим, аббата Рубо смутил эпитет утонченный, употребленный автором статьи в Энциклопедии применительно к Гурману; что же до нас, мы полагаем этот эпитет в высшей степени точным, возражения же у нас вызывает, напротив, слово «беспорядочная». В самом деле, если кто и неразборчив в своих гастрономических пристрастиях, так это не Гурман, а Обжора.

Что же до Лакомки, следует предположить, что значение этого слова изменилось с того времени – впрочем, не слишком давнего,– когда аббат Рубо сочинял свой словарь[473], или же что в этом случае аббату изменила та верность суждений, какая вообще была ему свойственна. Нам, напротив, кажется, что это Гурман, а не Лакомка выбирает вкусные яства, смакует их и знает в них толк, отличительной же чертой Лакомки является его пристрастие ко всевозможным сластям; иначе говоря, для Гурмана правильно устроенная трапеза заканчивается преддесертными блюдами, а для Лакомки начинается с десерта.

Отсюда следует, что быть одновременно и Гурманом, и Лакомкой затруднительно; нелегко со знанием дела принимать участие во всех частях правильно устроенного обеда, от супа до кофе. Для этого потребна глубина суждения и разносторонность вкуса, встречающиеся крайне редко. Конечно, особы, обладающие в равной степени достоинствами Гурмана и Лакомки, существуют, но, бесспорно, представляют собой не правило, а исключение. К их числу принадлежал прославленный доктор Гастальди, который до самой кончины пользовался славой одного из первейших Гурманов и одного из главных Лакомок столицы[474].

Нас могут упрекнуть в том, что мы так поздно собрались дать точное определение слову Гурман и объяснить, что именно следует под ним понимать. Многие читатели наверняка скажут, что гораздо уместнее было бы поместить это рассуждение о словах в начале первого тома нашего сочинения,– и будут не совсем не правы. Однако, хоть мы и припозднились с определением этого звания, читатель, надеемся, простит нам опоздание: ведь в двух первых томах мы уже сообщили о Гурманах великое множество точных и правдивых сведений.

О приглашениях

Приглашения на трапезы – предмет, важность которого трудно преувеличить, а между тем многие люди не придают им того значения, какого они заслуживают и какое имеют в глазах человека, знающего жизнь, иными словами, истинного Гурмана. Скажем больше: в чересчур легкомысленном подходе к приглашениям иные Амфитрионы повинны в той же степени, что и большинство гостей. Амфитрионы эти считают, что, если в конце обеда в доме третьего лица, в те минуты, когда у разгоряченных сотрапезников нет сил ни думать, ни запоминать что бы то ни было, они устно пригласили кого-то к себе на обед, их миссию можно считать выполненной. Предположим, что память гостя оказалась достаточно прочной, однако не раскается ли назавтра сам Амфитрион? не упрекнет ли себя в опрометчивости? не сочтет ли, что напрасно с такой настойчивостью звал к себе особ, до которых ему, очень возможно, нет никакого дела? не станет ли сожалеть о том, что покорился первому душевному движению, вместо того чтобы спокойно взвесить все за и против?

Со своей стороны, гости, столь же необдуманно принявшие приглашение, могут либо забыть его, либо рассудить, что оно было сделано не по правилам, и по обеим этим причинам им пренебречь.