Алмарэн

— Привет, — заговорил я, и она вдруг вздрогнула, подняв испуганные карие глаза, — что у тебя можно на один серебряник купить?

Она так долго и странно на меня смотрела, что не сразу ответила. Я даже подумал, что она немая, и придется объясняться на руках.

— Ах, одну розу, господин, — хрупкий голос надломился, словно она очень долго плакала. У меня так было в детстве, когда я только попал к Алме.

— Что ж, давай.

Она наклонилась к цветам, и выбрала одну, ярко-алую, словно кровь. Завернув ее в бумагу, и обмотав блестящей лентой — передала мне.

Теплые глаза цвета опавшей осенней листвы, под которыми пролегали багровые синяки, еще раз отчаянно взглянули на меня, пытаясь что-то найти.

— Вы хотите что-то мне сказать?

Она затрясла головой, и сильнее укуталась в свои обмотки, которые выдавала за одежду. Не знаю, что с ней, но я пошел дальше, как бы не было мое желание, остаться с ней, и выяснить, что не так. Я вряд ли смог ей помочь.

Но тут до меня колокольчиками донесся ее голос. Голос, принесенный резким порывом ветра.

— Калеб!

Я обернулся, и увидел отчаянную девочку, смотрящую на меня.

Не успел я заметить, как воспоминания об этих глазах, о темных, как шоколад волосах, захлестнули мои мысли.

— Ханна? Это ты?

Бросив свои цветы, путаясь ногами в юбке, девушка бросилась мне на грудь и заплакала.

— Где ты был?! Где ты был, дурак!

Через полчаса я уже сидел за старым дубовым столом, и пил странного вкуса чай, сваренный Ханной, которая, устроившись напротив, внимательно наблюдала, как я грызу сухарь.

— Ты так вырос, — прошептала она себе под нос, улыбаясь, — я думала, больше никогда тебя не увижу.

— Прости, — я отставил это поило очень осторожно, чтобы не обидеть хозяйку дома, — я все еще плохо помню том, что случилось. Как ты оказалась здесь, в этой лачуге, совсем одна. Сколько тебе лет? Тринадцать?

Она нахмурила густые брови и надула щеки. Лучше так. Мне не нравилось, когда она грустила.

— Вообще-то пятнадцать! Я старше тебя на год, глупый братец!

— Ладно-ладно, прости еще раз. Так что случилось тогда? Расскажи мне, я хочу знать.

Ее тонкая, порезанная об шипы ладошка лежала на столе. Сев с ней рядом, я взял ее руку в свои, принялся греть. Она даже вздрогнула от этой ласки, как напуганный олененок.

— Тогда, — слезы вновь подступили, но она их быстро смахнула, сжав мою руку, — ты помнишь, что мы дети бывшего мэра?

— Я ничего не помню.

— Тогда, расскажу с самого начала. Наша мама была дворянкой, но умерла от тифа, когда мы были еще детьми. А папу как раз выдвинули на пост мэра. Люди его любили. Вот только на кораблях стали приплывать странные купцы в наш город. Товар сомнительного качества предлагали. Даже, говорили, рабством не брезговали. Папа тогда и решил их лавочку прикрыть. Папа давай угрожать. Они ему, мол, еще раз сунешься, мы от твоих детей костей не оставим. Папа посчитал это всего лишь глупыми словами. И тогда… ты пошел играть на берег. Я пришла, — ее грудь содрогнулась, но она снова удержала плач в себе, — а они тебя держат вдвоем, что-то про отца кричат, «поплатится старый дурак, поплатится!» и скинули тебя прямо с обрыва, вниз, в океан.

На этот раз силы покинули ее. Она снова уткнулась носом мне в подмышку и заплакала. Я не придумал ничего более утешительного, как погладить ее по волосам. Жизнь с монстром отучила меня от сантиментов и умения утешать. Я ни разу не делал подобного с Алмой.

Красная роза стояла в вазе.

— Потом, — Ханна взяла себя в руки, — отец как узнал, что они сделали с тобой, взял ружье, и пошел. Там же, на берегу, они и его убили. Потом уплыли. А виновных так и не нашли.

— Но, — история не из приятных, однако меня волновал другой вопрос, — что они сделали с тобой? Почему ты одна? Здесь?

Она молча смотрела в стену.

— Ханна, — жестче произнес я, отталкивая ее от себя, и чеканя следующие слова, — что они сделали с тобой?

Улыбка дрогнула на обветрившихся губах.

— То, отчего меня замуж никто никогда не возьмет, братик. И не нужна я никому, такая вот. Продаю себе цветы, да живу в нашем старом обветшалом доме. На жизнь хватает.

Как я мог любить людей, наивный дурак. Как я мог забыть, какие они. Как мог запамятовать, как нашел раненую Алму с копьем в груди. Они же и хотели меня убить. Они издевались над моей сестрой, застрелили отца. Каждый в этом городе виноват перед ней. От своих утренних мыслей захотелось отторгнуть проглоченную пищу.

— А ты, — сестра дернула меня за край рубашки, привлекая внимание. Я уже думал о том, как сожгу это место, — как жил ты?

— С чудовищем, Ханна, — я недолго думал, что ответить, — Слышала об Алме? Точнее, об Алмарэн?

Девушка даже отпрянула.

— Правда?! Она тебя не съела?

Хотела. Но не смогла. Не смогла сделать то, то сделали люди.

— Нет, она хорошая. Я как-нибудь вас… слушай, а не хочешь пойти со мной?

— Что? — испуганно спросила сестра, — нет, я не пойду. Лучше ты оставайся.

Если бы я мог.

— Прости, — я снова дотянулся до сестренки и поцеловал ее в макушку, — мне надо вернуться. Ты как тут, сейчас тебя не обижают?

Она даже улыбнулась.