Амето

О ты, душа счастливая, благая,средь сущих и рожденных в добрый часблаженней ты, чем всякая другая;и здесь ты видишь каждую из нас,стократ затмившую красой прекраснойвсех в мире проживающих сейчас;так в небесах сверкающей и яснойзвезда любая мнится в дни весны,с Титаном схожа[237] чистотой алмазной.В дин первые мы были рождены

любовью той божественного лона,чьи силы высочайших благ полны;мы призваны затем, чтоб без уронадоставить благо это в мир слепой,не знающий порядка и закона.И каждая, воспламенясь тобой,душою влюблена в твои услады(а Цитерея – светоч для любой),И ты нас не лишай своей награды,и мысли добронравные нам внуши,и разума открой благие клады,

и скольким же возлюбленным – реши —мы дать могли б любви взаимной сладость,сумей они коснуться струн души;в груди своей ты ликов наших младостьзапечатлей и ощути до днаих вечную пленительность и радость;и в них ты силу обретешь сполнаперебороть любовные напасти,и твердость будет в том тебе дана.И той любовью – коль постыдной страсти

не покоришься – вечно будешь пьян,с годами множа меру пылкой сласти,тебя минует всяческий обман(житейской суеты обременитель),тебе же уготовивший капкан.Однако нам пора в свою обитель,вот-вот сюда придет ночная тень;но мы вернемся, если вседержительопять вернет на землю божий день;и лицезреть тебе позволим сновасебя – очам желанную мишень.

Хоть мы под сень уйдем ночного крова,однако же не разлучим сердец —и в том союза нашего основа;и ты дождись, когда мы наконец,к тебе благоволя, тебя доставимтуда, где всякой радости венец,где будешь ты пред божьим ликом славим.

ХLVI

Украшенный, Амето с радостной душой слушал пение нимф и постигал куда больше, чем прежде, слухом внимая пению, а сердцем погрузившись в отрадные мысли. Он сравнивал свою прежнюю простую жизнь с нынешней и со смехом вспоминал, каким был; как праздно растрачивал время в охоте среди дриад и фавнов, как испугался собак, потом посмеялся над пылким своим желанием узнать, что такое хвалимая всеми любовь; и ясным умом проник в истинный смысл той первой песни, что услыхал от Лии. Ощутил, какая великая польза сердцу в тех пастушеских песнях, которые прежде только тешили его слух. По-иному он увидел и нимф, которые прежде радовали ему зренье больше, чем душу, а теперь душу больше, чем зренье; понял, какие храмы и каких богинь они воспевали и о чем были их речи; а припомнив все это, немало устыдился сладостных мыслей, обуревавших его, покуда текла их повесть; он понял и какими были те юноши, которых они любили, и какими стали благодаря любви. Только теперь он должным образом разглядел одежды и нравы нимф. Но больше всего возрадовало его то, что они открыли ему на все это глаза и позволили увидеть святую богиню, узнать Лию и в новом убранстве обрести способность любить стольких прекрасных и стать достойным их любви: из дикого зверя они обратили его в человека. От всех этих мыслей он почувствовал столь несравненную радость, что, любуясь то одной, то другой нимфой, едва они кончили песнь, сам запел:

XLVII