Амето

Среди весенней пышности и пыла,в лугах благоуханных и густых,в тенистой сени явлено мне былоувидеть нимф прелестных и младыхи слушать песни дивные украдкойи про любовь, и про любимых их.И трепетно внимая речи сладкойи нежным херувимским голосам,звучащим слуху нашему загадкой,и восхитительным дивясь глазам,сиявшим столь же дивно и лучисто,как звезды с поднебесья до утрам,я ощутил, что запылал пречистоАмур в груди взволнованной моей(его доселе я не знал почти что);неудержимый в дерзости своей,он душу мне наполнил красотою,и песнями, и музыкой речей,и тотчас я охвачен был мечтою,стремительным волнением в крови

и нежностью сладчайшей и святою.И вот, для новой возродясь любви,которая раздула жар дремавший,годами ждавший – только растрави, —и, сердцем загоревшимся познавшиих благо, свыше посланное мне,я пламень в нем узнал, меня снедавший,и, поначалу чистое вполне,смешалось, благо с пламенным влеченьем,и оказался я в тройном огне,и радостью я полон и мученьем,и радуюсь, ловя условный знакиль жаркий шепот слыша с восхищеньем,и мучаюсь – не обретя никактого, что запрещеннее запрета,хоть мне и без того достало благ.Так постигал я своего Амето,порывы и желания его,взиравшего на совершенство этостоль жадно, что порой, боясь того,

что нимфам в тягость пристальные взгляды,я порицал героя моего,завидуя счастливцу; из засадыя было выйти даже захотел,но остерегся – вдруг не будут рады.И я терпел такой порядок дел,пока он верховодил в том собраньеи был в сужденьях и словечках смел;и горечь превращалась в ликованье,едва прелестный лик одной из нихиль пение влекли мое вниманье.Но близилась чреда часов ночных,и вот луна из Ганга появиласьи солнце скрылось в пропастях земных,и вереница нимф поторопиласьдопеть последний сладостный напеви в свой приют укромный удалилась;я ж вышел из укрытья, просидеввесь день украдкой в потаенном месте,откуда созерцал прелестных дев.

И вышли в небо звезды честь по чести,и, нежных нимф очами проводив,ушел и я – увы! – не с ними вместе.И пусть ответит тот, кто прозорлив,не сожалел ли я о расставанье,не поступил ли сердцу супротив?Тут – красота, сиянье, обаянье,приятны речи, безупречна честь,тут сердца и ума соревнованье,тут во спасенье людям средство есть,оно – в любви, здесь неуемна младость,веселье тут в избытке, здесь не счестьутех мирских, которых вкус и сладостья ощущал, а там, куда иду, —тоска царит и невозможна радость.Там смех услышишь разве раз в году,там темен дом, и мрачен, и печален,и в нем я жизнь затворника веду;там, в лабиринте мрачных зал и спален,дрожащий, жадный, дряхлый скопидом,

и я ему все больше подначален;и каково ж вернуться в этот дом,в постылую вовлечься неминучестьи сладкий – горьким заменить плодом!О, сколь счастлива и завидна участьтого, кто может быть самим собойи волен жить, оковами не мучась!О, сколь Амето ублажен судьбойи награжден таким высоким чином,какому позавидует любой;простолюдин, он полным властелиномв кругу прелестниц до темна царили зритель был пленительным картинам.А я, душой и скорбен и уныл,к себе вернулся; ожидая худа,измыслил пару оперенных крыл,чтоб к смерти мчать, ее молю покудаявиться мне решеньем всех скорбей —какое же еще на свете чудоконец положит маете моей!