Анастас Микоян. От Ильича до Ильича. Четыре эпохи – одна судьба

Микоян переглянулся с Серго. Оба молча пожали плечами. Разумеется, речь шла о старых большевиках, друзьях Ленина. Сталин улыбнулся.

– Скоро их не будет, – произнес он. – На их место поставим вас.

Микоян был поражен. Даже не посмотрел в сторону Серго. В полном молчании доехали до Кремля. Сталин ушел в дом. Микоян, Орджоникидзе и Киров остались возле машины.

– Что он такое сказал? – тихо спросил Серго. – Одно дело – Троцкий. Но Бухарин и Рыков – наши единомышленники. И они справляются с работой. Как он их уберет?

– Не понимаю, – ответил Микоян. – Может, выпил лишнего. Решил, что его власть единоличная.

– Забудем, – предложил Киров. – Он этого не говорил, мы не слышали[123].

Однако Микоян не забыл сказанного Сталиным. Он видел, что Сталин понемногу менялся. Становился тверже, жестче. В его семье случилась драма. Старший сын Яков Джугашвили влюбился в дочь священника Зою Полунину. Отец запрещал сыну жениться. Летом 1928 года Яков пытался покончить с собой, выстрелил себе в сердце из револьвера, но пуля не стала смертельной. Вместо жалости и участия Сталин выказал презрение к Якову и заявил, что между ними не будет ничего общего. Попытку самоубийства сына Сталин воспринял как акт давления на себя, а давления он уже не терпел[124].

ДОСЬЕ

«Да и вовсе не хлебозаготовки как таковые его (Сталина) главная цель. В письме Микояну от 26 сентября 1928 года он прямо говорит об этом: “Как бы хорошо ни шли хлебозаготовки, они не снимут с очереди основы наших трудностей. Они могут залечить… но они не вылечат болезни, пока не будут сдвинуты с мертвой точки техника земледелия, урожайность наших полей, организация сельского хозяйства на новой основе. Многие думали, что снятие чрезвычайных мер и поднятие цен на хлеб есть основа устранения затруднений. Пустые надежды пустых либералов из большевиков!”»

Рыбас С. Ю. Сталин. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 277.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

1928 год

14 августа. Москва

Микоян вошел в кабинет Сталина, не зная, зачем его вызвали. На всякий случай взял с собой толстую папку со всеми последними отчетами и выкладками по работе Народного комиссариата торговли. Сталин сидел за длинным столом, напротив него – Аркадий Розенгольц.

Розенгольца, старого большевика, крупного партийного деятеля, дипломата и разведчика, Анастас хоть и не любил, но уважал и сейчас крепко пожал ему руку[125].

– Садись ближе, – сказал Сталин Анастасу. – Скажи нам, ты ведь знаком с Гюльбенкяном?

– Не лично, – ответил Анастас. – Но мы сотрудничаем. Гюльбенкян – владелец «Тюркиш Петролеум», он покупает у нас нефть. У нас с ним совместное предприятие[126].

– Что он за человек?

– Бизнесмен, – ответил Анастас. – Умный, образованный, держит слово. Но не наш совершенно. Капиталист, выходец из обеспеченной семьи. Живет то в Лондоне, то в Париже.

Сталин посмотрел из-под бровей недружелюбно.

– Вот тут у меня появилась жалоба. Товарищ Пятаков из Парижа сообщил, что есть идея продать Гюльбенкяну кое-что из коллекции Эрмитажа. Гюльбенкян не против. Пятаков писал тебе, спрашивал разрешения, а ты не ответил. Потом тебе товарищ Томский писал о том же самом, и ты опять промолчал[127]. Почему тормозишь работу?

– Я не торможу, просто этот вопрос не в моей компетенции, – ответил Анастас. – Товарищ Томский – член Политбюро, вот пусть он и выносит этот вопрос на Политбюро. А я ничего в картинах не понимаю.

– А тебе и не надо понимать, – резко произнес Сталин. – Ты должен был просто доложить мне. А я бы нашел тех, кто понимает. Ты же сам знаешь – нам валюта нужна как воздух. У нас долги по кредитам. У нас есть возможность серьезно пополнить казну, а ты молчишь!

– В любом случае, – сказал Анастас, – это очень и очень деликатное дело. Коллекции Эрмитажа – достояние республики.

Сталин засопел, пытаясь, видимо, справиться с раздражением.

– Главное достояние республики, – сказал он, – это люди! Народ! Который хочет есть и вообще выбраться из нищеты! Достояние республики – это заводы, фабрики, электростанции! Достояние республики – это пролетариат, который работает на заводах, получает там зарплату и покупает хлеб. Согласен?

Анастас кивнул. Розенгольц кашлянул и посмотрел на него.

– Товарищ Микоян. Мы понимаем, что дело деликатное. Все будет сделано без шума, очень осторожно. Я, как и вы, считаю, что живопись, картины великих мастеров – большая ценность…

– Да, ценность, – перебил Сталин. – Но вот скажи, Анастас, кто будет смотреть на эту ценность?

Анастас пожал плечами.

– Люди будут смотреть, – ответил он.

– А какие люди, – Сталин усмехнулся, – позволь спросить? Кто эти люди? У нас 80 процентов населения нищие и безграмотные, они вообще не знают о существовании Эрмитажа. Ты предлагаешь нам гулять по позолоченному Эрмитажу, в то время как дети умирают от голода? Никто не собирается продавать все. Продадим небольшую часть, попробуем, как пойдет, а там посмотрим. Но нам нужны надежные покупатели, чтобы избежать огласки.

Галуст Гюльбенкян

в 20-е годы