Андреевское братство

– Если бы с дороги сбилась – пожалуй, и не дожила. До Осташкова еще тридцать верст, никак бы не доехала… Тебе до дождя еще надо было шалашик соорудить, костерчик запалить или около коней согреваться… Но то дела солдатские, это мы знаем, как в лесу и две недели без еды и огня выжить, а ты, княжна, другим наукам обучалась…

Я говорил, а сам со страхом представлял: через версту-другую она бы непременно свалилась с седла. Только не на мои руки, а в дорожную грязь. Ну и…

– Бог миловал. – Княжна выпростала другую руку из-под мягкого войлока, вдруг провела пальцами по моей щеке. – Не только Бог, но и ты, княже. Видишь, как получилось? Давно я праздно мечтала оказаться с тобой наедине, и вот… Потому и выжила, что, и сознание теряя, помнила, к кому скачу. Самые последние трое ратников из моей охраны погоню на волжской переправе за собой в сторону Пено увлекли, а мне этот тайный путь указали и велели никуда не сворачивать. Кони, мол, сами выведут… Зачем только для нашей встречи такая страшная война потребовалась?..

Я задохнулся от удивления и радости. Значит, она тоже?! Мне захотелось тут же обнять ее, припасть губами к ее всегда надменным и капризным, а сейчас нежно улыбающимся губам, и ниже, ниже…

Однако ж нельзя. Невместно. По европейскому этикету легонько поцеловал горячую ладонь.

Елена продолжала сбивчивым шепотом:

– Отец сказал мне, провожая: «Доберешься до князя Игоря, и, бог даст, победим и живы все останемся, отдам тебя за князя. Может, тогда свои мысли об сорбоннах и флоренциях богомерзких оставишь. А ежели не доживу – сама, дочь, решай…»

– Так что же, князь Михаил знал? Про меня… и что ты тоже?..

– Великий князь все про всех знает, а уж что говорит, а что нет – на то его воля…

Чтобы совсем не потерять голову, я встал.

– Отдохни, княжна, а у меня еще дел много. Письмо князя до сих пор не прочитано, да и одежду твою в порядок привести надо, почистить, постирать да высушить. У меня для тебя сменных туалетов нет. И сам без того обхожусь…

– Ты что же, князь, женское исподнее своими руками стирать будешь? – глаза у нее расширились в изумлении.

– Оно у тебя, как замечено, – усмехнулся я, – отнюдь не женское, а солдатское тож. А я его с двенадцати лет своими княжескими ручками добела оттирать научен, когда мылом, а когда и песком. Начинай привыкать понемногу…

– У меня во вьюках и настоящее есть…

– Там тоже все промокшее, да и твое, боюсь, очень еще долго не понадобится.

В горнице я наискось резанул ножом конверт, развернул плотную бумагу, судя по почерку, собственноручно написанную Великим князем. И тут в оконное стекло тихонько постучали.

«Акинф, наверное, – подумал я, – а чего в дом не заходит?»

Открыл тяжелую, набухшую от сырости дверь и зажмурился. В лицо ударил яркий солнечный свет.

«Как же так? Утро уже? Я что – заснул над письмом?» – мелькнула мысль и сразу исчезла. Передо мной стоял Артур. Совершенно такой, как я его и представил перед началом «сеанса». В оливково-желто-коричневом тропическом камуфляже, высоких испачканных глиной ботинках, только лицо у него было теперь вполне человеческое и глаза не мертвые, а обыкновенные.

«Так и должно быть, – сообразил я, – это там, у нас, они у него были мертвые, а здесь, на том свете, – нормальные. А вот какие глаза сейчас у меня? Зеркальце бы… Но – это я тоже вспомнил – покойники и зеркала несовместимы. Не зря же их принято занавешивать.

Но как же Елена? Она же согласилась пойти за меня замуж! А татары? До Селижарова тридцать верст, вот-вот они могут появиться и здесь!..»

Я глубоко вздохнул и все вспомнил. И понял. Из каких глубин памяти они сумели вытащить это? Мне было девятнадцать лет. В турлагере – вон там, за плесом, по ту сторону монастыря, я познакомился с девочкой Леной.

Влюбился в нее мгновенно и страшно. Кстати – впервые в жизни вот так, по-настоящему. Однажды на танцах даже ухитрился поцеловать ее в щечку. Но ничего у меня не вышло. Чем-то я ей не показался.

С полгода еще мы переписывались. Чернилами по бумаге для пущей романтики. А на лекциях в университете я сочинял исторический роман про нас с нею. Вот этот самый, экранизацию которого я сейчас посмотрел.

Мне стало так горько, так тоскливо и обидно. Ведь примерно до этого места я и тогда дошел. В целомудрии своем не решился на более откровенную сцену, хотя в мыслях, конечно…

Где-то, наверное, и сейчас валяется та тетрадь. Я отправил распечатку нескольких глав Лене в Петроград, получил в ответ довольно насмешливое послание, и от злости и оскорбленной гордости забыл и девушку, и роман, который мог бы… А что, вполне мог бы быть дописан и даже стать популярным. Народ такие сюжеты любит.

И еще стихотворение сочинил для нее, уже совсем на прощание: