Анна Каренина. Не божья тварь

Анна вообще очень любит себя пожалеть, тут ей просто нет равных - она настолько упивается жалостью к себе, ей так нравится предаваться искусственным, несуществующим страданиям, что она начинает с наслаждением фантазировать на эту тему. И вот - словно забыв о настоятельных просьбах Вронского оставить мужа и уйти к нему, как будто этих просьб и не было вовсе! - она уже со страстью придумывает себе, что она потому ничего не сказала Вронскому, что ей стало стыдно, что ее положение безвыходно, что муж выгонит ее из дома и предаст позору, и что ей будет некуда поехать, потому что она не нужна любовнику, что он не любит ее и что он уже начал ею тяготиться.

Разумеется, все это ложь, и она прекрасно знает об этом. Муж ее еще никуда не выгнал, и пока не известно, выгонит ли вообще (конечно, не выгонит!), а любовник ее обожает и сам неоднократно уговаривал ее оставить мужа и уйти к нему.

Однако жалость к себе, хотя бы и не имеющая по собой никакой почвы, кроме придуманной (как в данном случае), столь сладостна для Карениной, что вот уже и в реальности - вдруг, ни с того ни с сего, находясь под впечатлением всего лишь несуществующих страданий! - она начинает с наслаждением испытывать к Вронскому враждебность.

Складывается такое впечатление, что благодаря этим своим фантазиям она как будто нашла наконец долгожданный предлог для того, чтобы наконец позволить себе эту враждебность, чтобы наконец иметь на нее хоть какое-то моральное право. Искусственный, предельно надуманный, не существующий в реальности предлог, для которого не было абсолютно никаких оснований. Кроме одного - желания самой Анны испытывать эту враждебность. Ко всем. Постоянно генерировать, постоянно воспроизводить эту враждебность в своей душе.

В итоге она, как завзятый неврастеник, из-за совершенно (повторяю) пустой, надуманной, несуществующей причины доводит себя до головной боли и чуть ли не до беспамятства. Таким образом, можно утверждать, что помимо природных отрицательных качеств, а именно: врожденной склонности ко лжи, коварству и подлости - у Анны вдобавок совершенно явно наблюдается какое-то психоневрологическое заболевание, то ли психоз, то ли невроз, то ли истерия, не знаю что, но что-то явно в этом роде. Можно представить себе, как эти неприятные и опасные личные качества усугублялись подобным заболеванием - и еще больше усугубятся наркотиком.

И вот она уже сидит, опустив руки и голову и периодически содрогаясь всем телом, и только повторяя "боже мой", "боже". Однако это совершенно бессмысленные восклицания, никакой религии в них нет, подчеркивает Толстой, потому что "она знала вперед, что помощь религии возможна только под условием отречения от того, что составляло для нее весь смысл жизни".

Многие ошибочно думают, что здесь христианским законам противопоставлено прелюбодеяние Анны, что это от своих отношений с Вронским она не в силах отречься во имя религии. Однако это не так. В этих словах Толстого содержится чистая формула Карениной, которая намного точней и строже ее прелюбодейства: смысл ее жизни - весь смысл! - прямо противоположен христианским законам, то есть Богу. А если вспомнить, что Бог есть любовь, то Анна Каренина прямо противоположна любви. Смысл ее жизни - зло. И этот смысл ее жизни в конце романа Толстой откровенно сверит со смыслом жизни Левина, противопоставив их: Анна скажет о том, что жизнь - это грязь и зло, что душа у всех людей грязна и лжива, и значит, они ничем не лучше ее; Левин же, который тоже хотел покончить жизнь самоубийством оттого, что видел грязь и ложь жизни, вдруг придет к выводу, что жизнь - это то, чем ты сам ее наполнишь, и только ты сам волен наполнить ее добром.

Но вернемся к текущему событию. Наконец, доведя себя этими высосанными из пальца страданиями до нешуточного психоза, до головной боли, до содроганий всем телом и чуть ли не до беспамятства (!), ей вдруг приходит в голову, что у нее есть цель жизнь, и эта цель состоит в том, чтобы никто не смог разлучить ее с сыном. И значит, надо действовать! Надо бежать с сыном, пока их не разлучили!

Поведение дикое. Поведение совершенно патологическое. И вот уж она бежит к сыну и со слезами на глазах спрашивает его: "Ты любишь меня?", и этим чрезвычайно его пугает. Мало того, она еще и внимательно всматривается в его испуг, чтобы понять: "неужели он будет заодно с отцом, чтобы казнить меня? Неужели не пожалеет меня?"

Вот так. Ни секунды не пожалев маленького ребенка, она озабочена только одним: а пожалеет ли он ее.

И вот уже слезы буквально текут по ее лицу. А можно ли скрыть слезы, которые уже текут по лицу? Конечно, нет. И что же делает Анна? А она усиленно делает вид, что хочет скрыть от ребенка слезы: "Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу".