Анна Каренина. Не божья тварь

Далее Стива переходит к вопросу об Анне, но как только Степан Аркадьич произносит имя сестры, на лице Алексея Александровича отобразилась "усталость и мертвенность". Он отмечает, что приемы, применяемые Стивой для достижения цели, нисколько не изменились: он все так же всячески расписывает горести Анны и что "положение ее ужасно", то и дело пытаясь вызвать в Алексее Александровиче жалость к ней. Он то и дело подчеркивает, что обращается к нему как к "доброму человеку и христианину". Он то и дело внушает ему: "Ты должен пожалеть ее".

Но Алексей Александрович уже далеко не тот раздавленный человек, которого так легко было взять на спекуляции нравственными ценностями. Поэтому в ответ Стива получает только одно - "Анна Аркадьевна имеет все то, чего она сама хотела". Что некогда он предоставил ей все условия для развода, но что она сама ото всего отказалась. И что, таким образом, он считает дело закрытым.

В ответ Стива торопливо припоминает духовное величие Алексея Александровича и снова напирает на его великодушие и христианские заповеди. В своей наглости и беспринципности он даже доходит до того, что горячо убеждает Алексея Александровича в том, что в тот раз - в тот первый раз, когда он был согласен на все, - Анна чрезвычайно оценила его духовное величие и желание пожертвовать всем ради нее, но что, дескать, она была буквально подавлена этим его величием - и, дескать, вот почему в тот первый раз, чувствуя свою вину перед ним, "она не обдумала и не могла обдумать всего", а потому и отказалась ото всего по необдуманности.

Но и теперь в ответ на все эти спекуляции Стива получает спокойный холодный отпор: "Жизнь Анны Аркадьевны не может интересовать меня".

Но Стиву это не останавливает. Ах, ее жизнь так ужасна и мучительна, уверяет он, конечно, она сама заслужила все это, и она сама это хорошо понимает, но именно поэтому она и не просит тебя ни о чем - "она прямо говорит, что она ничего не смеет просить", но ведь в твоей власти облегчить ее страдания, ведь это зависит только от тебя, вот почему мы, ее родственники, и умоляем тебя сжалиться над ней снова и снова - "За что она мучается? Кому от этого лучше?".

Эта очередная наглая попытка свалить на него всю ответственность за чужие поступки наконец выводит Алексея Александровича из себя. Да уж не обвиняете ли вы случайно меня в ее ужасном положении, - холодно интересуется он, - да уж не хотите ли вы меня сделать во всем виноватым?!

Нисколько-нисколько, моментально сбавляет тон Стива, просто ей так ужасно живется, и просто ты один можешь облегчить ее страдания, тем более что тебе это так запросто сделать, ведь тебе это не будет ничего стоить! Тем более что... и тут Стива снова нажимает на старый проверенный рычаг: "Ведь ты обещал".

Но и этот номер больше не проходит с Алексеем Александровичем. Следует холодный ответ: "Обещание дано было прежде. И я полагал, что вопрос о сыне решал дело". И все-таки нервы его сдают. "Кроме того, я надеялся, что у Анны Аркадьевны достанет великодушия... - с трудом, трясущимися губами, выговорил побледневший Алексей Александрович".

Уточним: он говорит о возможности великодушия не кого-нибудь, а именно Анны. Это совершенно понятно. Но Стива, поспешно перебив его, ловко выворачивает эту фразу буквально наизнанку: "Она и предоставляет все твоему великодушию"!

И следом опять давит на все чувства разом - и на чувство жалости, и на чувство совести, и на чувство долга: тут и ее ужасное положение, и некогда данное обещание развода, и мольбы. И все это в куче, без пауз и остановок:

"Она просит, умоляет об одном - вывести ее из того невозможного положения, в котором она находится. Она уже не просит сына. Алексей Александрович, ты добрый человек. Войди на мгновение в ее положение. Вопрос развода для нее, в ее положении, вопрос жизни и смерти. Если бы ты не обещал прежде, она бы помирилась с своим положением, жила бы в деревне. Но ты обещал, она написала тебе и переехала в Москву. И вот в Москве, где каждая встреча ей нож в сердце, она живет шесть месяцев, с каждым днем ожидая решения. Ведь это все равно, что приговоренного к смерти держать месяцы с петлей на шее, обещая, может быть, смерть, может быть, помилование. Сжалься над ней, и потом я берусь все так устроить..."

Однако все эти слова, все эти призывы в очередной раз сжалиться, все эти бессовестные попытки использовать его прежние обещания вызывают в Алексее Александровиче лишь чувство гадливости. "Я обещал то, чего я не имел права обещать", - говорит он. Но Стива и тут ловко подтасовывает сказанное: "Так ты отказываешь в том, что обещал?"

И вот тут, уставший от непрекращающихся и агрессивных вымогательств, Алексей Александрович идет на компромисс: "Я никогда не отказывал в исполнении возможного, но я желаю иметь время обдумать, насколько обещанное возможно".

Чувствуя возникшую брешь, Стива снова и снова забрасывает Алексея Александровича жалостливыми восклицаниями: "Она так несчастна, как только может быть несчастна женщина, и ты не можешь отказать в такой..."