Анна Каренина. Не божья тварь

Но это опять ложь. Удобная, полностью оправдывающая ее ложь. Не потому он начал тяготиться ею, что натешил свое гордыню - он и думать забыл про свет, где и было востребовано подобное тщеславие. Он давно уже изменился - и жизнь с Анной в деревне вполне его устраивала, и даже больше того. Это сама Анна изуродовала их жизнь своими неприятными и крайне опасными личными качествами, усугубленными пристрастием к страшному наркотику - морфину. И теперь он продолжал жить с ней из чувства долга, и Анна это понимает: "Если я уеду от него, он в глубине души будет рад".

И он действительно был бы этому рад - как и всякий живой человек, с чьей шеи сняли бы наконец удавку и жернов. А кто бы не мечтал избавить себя от пыток?

Но мысль о собственной вине так и не приходит ей в голову. Наоборот, она уверяет себя, что ее любовь к нему "делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся".

На самом деле все страстней делается в Анне вовсе не любовь, которой нет и в помине, а страх за себя, который и заставляет ее все чаще и чаще говорить Вронскому о любви - увы, всего лишь говорить.

И все-таки мысль о собственной невыносимости мелькает в ней, да ее и невозможно скрыть, эту невыносимость, но и теперь она поспешно оправдывает себя: "У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня".

Но и это неправда. Никто не виноват, что Анне ничего не интересно, что ей все скучно, и что истинная роль Вронского, уготованная ему Анной, - развлекать ее скуку и сидеть у ее ног.

И все-таки кусочки правды о себе то и дело всплывают на поверхность ее сознания: "Он говорит мне, что я бессмысленно ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда. Я не ревнива, а я недовольна".

Недовольна! Вот она, правда. Госпожа постоянно недовольна своим рабом. И как бы он ни старался ей угодить, она всегда будет недовольна - всегда. Потому что именно недовольство и составляет ее истинное наслаждение.

А вот если бы она могла... И тут она даже открыла рот и заерзала от волнения. "Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может быть иначе".

И это еще одна правда. Вронский страшно радовался, когда хоть что-то увлекало ее - больница, школа, сочинение детских книг. Но увы, все это было кратко, все это было опять же от скуки, и очень скоро в ней снова открывалась чудовищная незаживающая пустота.

Он недоволен ею - она недовольна им. У него есть причина - у нее есть предлог. Ревность. Фальшивая ревность. "Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче".

Да почему же не легче? А потому, что у Вронского есть дело. Он всюду находит себе занятие, он постоянно стремится к деятельности - прекрасная черта! Но ее это бесит, ведь дело отвлекает его от нее... Ей надо, чтобы в его жизни была только она - чтобы только она была его единственным делом. Вот чего она хочет. И никакая другая любовь ей от Вронского не нужна: "Если он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, - да это хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это - ад! А это-то и есть. Он уж давно не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть".

Золотые слова. Особенно если любовь и не начиналась...

*

...Она едет на вокзал. Она смотрит на дома, в которых живут люди. И снова навязчивая мысль возвращается к ней: "Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга". Да если ли оно вообще, счастье, думает Анна? Возможно ли? Она вспоминает о муже, о годах любви с ним - да-да, у них были годы любви! Но сейчас при воспоминании о муже она "вздрогнула от отвращения".

Она думает о разводе - что будет, если она получит развод? Ничего не будет. Разве Кити тогда "перестанет так смотреть на меня, как она смотрела нынче?" Нет. А сын? Разве он "перестанет спрашивать или думать о моих двух мужьях?" Нет. А что будет с Вронским? Теперь, после недовольства и ненависти, "какое же я придумаю новое чувство"? Да никакого уже не придумать. "Нет и нет! - ответила она себе теперь без малейшего колебания. - Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье, он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя".

Можно. Переделать себя можно. Но дело в том, что Анне хочется не переделать себя, а чтобы другой переделал себя к ее удовольствию. Чем она, собственно, и занималась - переделывала Вронского, перевинчивала его на себя, под себя, ради себя - в угоду себе. И каков результат? Плачевный. "Винт свинтился". Но разве она была не права? Разве она не должна была свинчивать Вронского в бараний рог? "Разве все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и потому мучать себя и других?"