Анна Каренина. Не божья тварь

Однако на этот раз Анне не повезло - на этот раз ее дурное намерение не достигает своей цели! Кити слишком верит своему мужу, а он слишком верит ей, она слишком хорошо знает его прямую честную натуру, он бы не стал скрывать и даже не смог бы скрыть, если бы все еще находился под влиянием очарованности Анной. Этот морок давно прошел. Кроме того, Левин испытывает физическое отвращение к подлости, и рассказ жены об отвратительных поступках Анны для него не пустой звук. И Кити спокойна. А потому воспринимает этот подлый намек совершенно безмятежно и лишь "соболезнующе глядя" на Анну. И, думаю, Анна с ее обостренным чутьем на подобные вещи по реакции Кити прекрасно поняла, что с Левиным она проиграла...

Она поспешно прощается с Долли (заметим: с одной только Долли!) и поспешно же уходит.

И все-таки Кити прекрасно поняла мерзкий намек. А потому не отказала себе в маленькой сатисфакции:

"- Все такая же и так же привлекательна. Очень хороша! - сказала Кити, оставшись одна с сестрой. - Но что-то жалкое есть в ней! Ужасно жалкое!

- Нет, нынче в ней что-то особенное, - сказала Долли. - Когда я ее провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать".

33. Самоубийство

"Доведенная до отчаяния грязью и мерзостью, в которой тонет ее любовь, однажды майским воскресным вечером Анна бросается под колеса товарного поезда".

Ложь Набокова

Никакой грязи и мерзости, в которой могла бы потонуть ее любовь, не было. Что со стороны мужа, что со стороны Вронского к Анне было только доброе заботливое отношение. И никто не виноват, что такое отношение к себе Анна не только не умела и не желала ценить и быть за него благодарной (поскольку никто не обязан относиться к тебе с добром и заботой), но еще и всячески разрушала его. Ей нужны были покорные жертвы, а не достойные уважения личности. И она добилась своего. Но однажды ее жертвы прозрели... и больше не захотели быть жертвами. Они стали все чаще и все решительней оказывать сопротивление ее давлению на себя. Что и стало настоящей трагедией Анны.

А тут еще Кити постоянно мозолит ей глаза. Анна больна гордыней - как алкоголик болен губительным пристрастием к спиртному. И как всякий алкоголик, имеющий одну, но страстную мечту - напиваться и оставаться при этом трезвым, точно так же и Анна страстно желает одного - делать подлости и чтобы при этом ее продолжали любить и уважать. Именно этого она постоянно ждет от Кити - да, она довела Кити до нервного срыва, после которого та долго лечилась; да, она снова заставила беременную Кити так перенервничать, что у той начались роды; ну и что?! разве это дает Кити право не любить и не уважать ее?! Такова логика Анны - логика человека, одержимого бесом гордыни.

Вот и сейчас, выйдя от Долли, "Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была, уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити".

Поразительная наглость. Сначала она преспокойно наносит Кити две глубочайшие душевные травмы. А потом оскорбляется тем, что Кити не желает с ней знаться. А кроме того, она ведь сама заставила Кити выйти - на что же она рассчитывала, позвольте спросить?

Но нет, все это совершенно не берется ею в расчет, вместо этого без всяких на то оснований она опять встает в оскорбленную позу и упивается жалостью к себе. И вот она едет и вспоминает, как сестры Щербацкие смотрели на ее ("как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на меня"). И снова ненависть - теперь уже ко всем без разбора - разгорается в ней.

Вот уже и Долли она обвиняет в злорадстве и зависти: "Я хотела рассказывать Долли, и хорошо, что не рассказала. Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в которых она завидовала мне".

Вот уже и Кити превращается в монстра: "Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы могла влюбить в себя ее мужа... если бы хотела. Да я и хотела".

Ну, вот видите, какое откровенное признание. Даже два признания. Правда, второе - о том, что она безнравственная женщина, - получилось у нее случайно, она совсем не то хотела сказать, но злорадство зашкалило - и признание в своей безнравственности выскочило из нее.

И вот уже все люди вокруг видятся ей подлыми и грязными - не лучше нее: "Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого. И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит меня. И все мы ненавидим друг друга".