Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР (1950-е — 1980-е). Том 1. Книга 1.

Минует век, и мрачная фигураВстает над Русью: форменный мундир,Бескровные щетинистые губы,Мясистый нос, солдатский узкий лоб.И взгляд неизреченного бесстыдстваПустых очей из-под припухших век.У ног ее до самых бурых далейНагих равнин — казарменный фасадИ каланча: ни зверя, ни растенья…Земля судилась и осуждена:Все грешники написаны в солдаты.Всяк холм понизился и стал как плац.А над землей солдатскою шинельюПровис до крыш разбухший небосвод.Таким он был написан Джорджем Доу —Земли российской первый коммунист —Граф Алексей Андреич Аракчеев.Он вырос в смраде гатчинских казарм,Его избрал, взрастил и всхолилПавел. «Дружку любезному» вставлял клистирДержавный мистик тою же рукою,Что иступила посох КузьмичаИ сокрушила волю Бонапарта.Его посев взлелеял Николай,Десятки лет удавьими глазамиМедузивший засеченную Русь.Раздерганный и полоумныйПавел собой парадный открывает рядШтампованных солдатских автоматов,Расписанных по прусским образцам(Знак: «Made in Germany»; клеймо: Романов).Царь козыряет, делает развод,Глаза пред фронтом пялит растопыркойИ пишет на полях: «Быть по сему».А между тем от голода, от мора,От поражений, как и от побед,Россию прет и вширь и вдаль — безмерно:Ее сознание уходит в рост,На мускулы, на поддержанье массы,На крепкий тяж подпружных обручей.Пять виселиц на Кронверкской куртинеРифмуют на Семеновском плацу.Волы в Тифлис волочат «Грибоеду»,Отправленного на смерть в Тегеран;Гроб Пушкина ссылают под конвоемНа розвальнях в опальный монастырь;Над трупом Лермонтова царь: «Собаке —Собачья смерть» — придворным говорит;Промозглым утром бледный ДостоевскийГорит свечой, всходя на эшафот…И все тесней, все гуще этот список…Закон самодержавия таков:Чем царь добрей, тем больше льется крови.А всех добрей был Николай Второй,Зиявший непристойной пустотоюВ сосредоточьи гения Петра.Санкт-Петербург был скроен исполином.Размах столицы стал не по плечуТому, что стер блистательное имя.Как медиум, опорожнив сосудСвоей души, притягивает нежить, —И пляшет стол, и щелкает стена —Так хлынула вся бестолочь РоссииВ пустой сквозняк последнего царя;Желвак Отцу, Ходынка и Цусима,Филипп, Папюс, Гапонов ход, Азеф…Тень Александра Третьего из гробаЗаезжий вызывает некромант;Царице примеряют от бесплодьяВ Сарове чудотворные штаны.Она, как немка, честно верит в мощи,В юродивых и в преданный народ…И вот со дна самой народной гущи —Из тех же недр, откуда Пугачев —Рыжебородый с оморошным взглядом —Идет Распутин в государев дом,Чтоб честь двора, и церкви, и царицыВ грязь затоптать мужицким сапогомИ до низов осланить власть цареву.И все хмельней, все круче чертогон…В Юсуповском дворце, на Мойке —Старец с отравленным пирожным в животе,Простреленный, — грозит убийце пальцем:«Феликс, Феликс, царице все скажу…»Раздутая войною до отказа,Россия расседается, и годСолдатчина гуляет на просторе…И где-то на Урале, средь лесов,Латышские солдаты и мадьярыРасстреливают царскую семьюВ сумятице поспешных отступлений:Царевич на руках царя, однаИз женщин мечется, подушкой прикрываясь,Царица выпрямилась у стены…Потом их жгут и зарывают пепел.Все кончено. Петровский замкнут круг.<…>