Апельсиновый сок

Он играл еще около часа, а Вероника сидела, рассеянно слушая фортепианные звуки, курила, стряхивая пепел прямо на паркет, и чувствовала себя хорошо и спокойно.

Музыки она почти не воспринимала, думая то ли о Косте, то ли о своей дурацкой судьбе, которая сейчас не казалась ей такой уж трагичной. Мысли цеплялись одна за другую, извлекая на свет божий старые, давно забытые воспоминания…

Она даже не сразу заметила, что Громов закончил играть и сидит на соседнем стуле.

– Ну что, устали слушать?

– А? Нет-нет. Продолжайте, пожалуйста.

– На сегодня я выполнил все, что хотел. Может, прогуляемся? Посмотрите, какой вечер…

Она взглянула в большое окно конференц-зала. Стояли тихие сумерки, очертания домов и деревьев еле угадывались в них, а редкие прохожие казались бесплотными тенями.

Они вышли на улицу. Воздух был теплым и влажным, пахло Невой.

– Пройдемся пешком? – Громов предложил ей руку.

Вероника плохо знала этот район, изучив в нем единственный маршрут метро – больница, поэтому не понимала, куда ведет ее Громов. Но так было даже интереснее.

Как-то вдруг они оказались на Неве.

– Можем перейти на Васильевский, – предложил он. – Так до вашего дома и дойдем.

Странно, только сейчас Вероника поняла, что это были первые слова, произнесенные во время прогулки…

– Лука Ильич, – собралась она с духом, когда они миновали мост и вошли в Румянцевский сад, – а как получилось, что вы прекратили карьеру пианиста? Если вам неприятен мой вопрос, можете не отвечать, но… я спрашиваю не из праздного любопытства, поверьте.

Он снял перчатку и потрогал скамейку:

– Сырая. А постелить нечего, даже газеты нет. Придется идти в кафе. Тут неподалеку есть одно, называется «Аляска». Кофе там плохой, еду не советую даже пробовать, но мне в этом заведении нравится. Какое-то оно… ностальгическое. Ну так что?

– Пойдемте, Лука Ильич.

Вопреки предупреждениям кафе показалось Веронике чистым и приятным. Не спрашивая, чего бы ей хотелось, Громов принес кофе, бутылку минеральной воды, плитку шоколада и бокал, на дне которого отливал перламутром яичный ликер. Он поставил бокал перед Вероникой. Она оценила, что Громов сломал шоколадку в нескольких местах, прежде чем снять с нее обертку, – это правило хорошего тона было известно лишь немногим ее знакомым.

– Странно, что вы меня узнали, – сказал он задумчиво. – Теперь того мальчика мало кто помнит.

– Это не я узнала. Мне напомнила подруга, она преподаватель музыки. Но потом я и сама вспомнила, что была в детстве на вашем концерте. Мне было лет пять, наверное…

– Я старше вас на шесть лет, значит, мне было одиннадцать. Кажется, я был красивым романтичным мальчиком…

– К сожалению, я мало что помню, – призналась Вероника. – Только красные бархатные сиденья, которые ужасно кусали ноги сквозь тонкие колготки. А стоило мне почесаться, как сестра начинала шипеть, что я не умею себя вести в приличном месте.

– А еще что-нибудь помните?

Вероника напрягла память, и неожиданно стали всплывать давно забытые картинки: камея на блузке старухи соседки, блестящее платье цвета «электрик» ведущей концерта, маленькая фигурка, будто нехотя бредущая к роялю…

– Остальное очень смутно.

– Жаль. А я надеялся услышать, что вы были поражены моей красотой и влюбились в меня, – засмеялся Громов.

– Увы… Я не помню, но думаю, что завидовала вам. Так что же все-таки произошло потом, Лука Ильич?

– Я выступал десять лет, с восьми до восемнадцати… – Задумавшись, Громов вдруг накрыл ее руку своей. Вероника руки не отняла. – Я очень любил музыку, и многочасовые ежедневные занятия не казались мне каторгой. Кризис произошел, когда я окончил музыкальную школу при консерватории. Тогда я впервые всерьез задумался о происходящем… Раньше все было просто: публика приходила смотреть на ребенка, исполняющего произведения, которые осилит не каждый взрослый музыкант. Потом, уже подростком, я был уверен, что мой внутренний мир богаче, чем у любого другого человека, и выплескивал в зал свои гормональные бури. А тут я неожиданно понял, что в мире есть много людей гораздо умнее и тоньше меня и что мне абсолютно нечего поведать им со сцены. Да и о чем мог поведать восемнадцатилетний пацан, не имевший никакого жизненного опыта и не видевший ничего, кроме теплого уютного дома и рояля? Рассказать слушателям о первой любви? Но я не был влюблен. В общем, я был вроде художника, который прекрасно владеет техникой, но никак не может придумать, что бы такое ему нарисовать.

– Но разве рядом с вами не было людей, которые понимали ваши проблемы и хотели помочь вам?

– Такие люди были. Но то, что они говорили, для меня звучало банально, а ведь я-то считал себя особенным!

Громов грустно усмехнулся. Вероника молча смотрела на него, ожидая дальнейшего рассказа.