Апельсиновый сок

Громов смотрел на нее так внимательно, что ей стало неловко. По какому праву она задает ему такие вопросы? Да и сама ударилась в откровенность… Или это ликер так подействовал?

– Я чудом остался жив, Вероника, – тихо сказал Громов и крепко сжал ее ладонь вместе с неприкуренной сигаретой, – и сохранил рассудок, что противоречит всем медицинским канонам. Я был счастлив, что избежал смерти и безумия, и мне показалось справедливым, что за это судьба забрала мой дар. Ведь не моя заслуга в том, что мне достался абсолютный слух и руки, хорошо приспособленные для игры.

– Все же я представляю, как вам было тяжело! – вырвалось у Вероники.

– Тяжело? – переспросил Громов. – Да, наверное. Но моей маме было тяжелее.

– Расскажите о ней.

– Это она отдала меня учиться музыке… Когда я начал выступать в концертах, ей пришлось уйти с работы. Мать юного гения, – он слегка ухмыльнулся, – это очень тяжелая профессия, Вероника. А когда я собрался в армию, ей было труднее всех смириться с моим решением…

– Где она сейчас?

Громов посмотрел на часы:

– Наверное, ждет меня с ужином, хотя я и предупредил ее, что приеду поздно. Но я, пожалуй, предпочел бы поужинать здесь. С вами. Посидим еще немного? Я возьму что-нибудь поесть и кофе. Приходится выкручиваться, раз вы сами упорно отказываетесь пригласить меня выпить чашечку.

Через пятнадцать минут перед ними стояли тарелки чуть ли не метр в диаметре, в которых дымилась еда. Вероника испуганно смотрела на огромную отбивную на косточке, рядом с которой возвышалась внушительная горка отварной картошки, посыпанной укропом. А одних свежих овощей, из которых состояла другая горка, Веронике наверняка хватило бы на пару «здоровых ужинов».

Да, таких гастрономических подвигов она не совершала уже очень давно!..

– Это вы называете плохой кухней? – изумилась она, проглотив кусочек отбивной.

– А вы – хорошей? Впрочем, голод – лучший повар.

Некоторое время оба молча жевали. Вероника умяла добрую половину отбивной и решительно отставила тарелку.

– Это отлично приготовлено, – искренне сказала она. – Вы, Лука Ильич, кажется, не разбираетесь в кухне.

Громов фыркнул:

– Когда-нибудь я приглашу вас на ужин домой, вы попробуете блюда, приготовленные моей мамой, и вам станет стыдно за свои слова! Это я-то не разбираюсь в кухне! – повторил он возмущенно.

Официантка принесла кофе. Они закурили.

– Я, кажется, знаю, зачем вы сегодня пришли меня послушать, – тихо произнес Громов. – Вы искали утешения. У вас тяжело на душе, а поделиться не с кем, ведь вы одиноки, правда?

– Я пришла главным образом потому, что узнала о вашем прошлом. Оно показалось мне поразительным. И похожим на мое собственное, хотя, конечно, это очень нескромно с моей стороны – так говорить. Я подумала – если я до сих пор страдаю, то, наверное, вы страдаете тоже.

– Так, значит, вы не искали утешения, а, наоборот, пришли утешить меня?

Она кивнула.

– Вероника, вы не обидитесь, если я скажу вам одну вещь? Если бы вы были счастливы в личной жизни, в семье, вы бы давно перестали вспоминать о своей загубленной хирургической карьере.

– Давайте не будем это обсуждать, – попросила она.

– Как хотите. Но почему бы вам и не обсудить свои проблемы с человеком, который очень хорошо к вам относится? То есть со мной, – на всякий случай пояснил Громов. И тут же сам ответил на свой вопрос: – Потому что вы, женщины, считаете одиночество не только несчастьем, но и позором. Вы думаете: раз я не сумела привлечь мужчину или не смогла его удержать, значит, со мной что-то не так.

– Я вдова, – перебила его Вероника, – мой муж умер пятнадцать лет назад. Так что ваши рассуждения ко мне не относятся.

– Ну да. Вы так чтите память покойного мужа, что за эти пятнадцать лет ни разу не помышляли о новой семье? Вот это верность!

– Не смейте со мной разговаривать в таком тоне!

– Извините, я не хотел вас обидеть. Я только хотел сказать: одиночество – не порок, а несчастье. Несчастья же нечего стыдиться. Вам просто не повезло.

– А вы сами-то были женаты? Сейчас вы живете с мамой…

– Как говорят в фильме «Покровские ворота», сумасшедших не регистрируют. – Он грустно улыбнулся. – Или что-то в этом роде, точно не помню. Я же вам рассказал о контузии, о коме… Иногда у меня случаются обмороки.

Вероника сразу вспомнила, что завтерапией рассказывала ей, как однажды Громов упал в обморок и они откачивали его всем отделением. Валентина Петровна назвала его «контуженым», но тогда Вероника не придала этому значения. Она думала, что это не диагноз, а употребленная с досады фигура речи.

– Сейчас я вполне нормален, – продолжал между тем Громов, – но никто не знает, что будет дальше. В любую минуту положение может измениться. Вы врач, Вероника, ну сами подумайте, как я могу жениться? Вам же наверняка известны случаи внезапного помешательства после черепно-мозговой травмы, когда, казалось бы, ничто не предвещало… Что я могу предложить женщине, которая будет рядом? Разделить со мной мое безумие? А если вас интересует, так сказать, плотская сторона вопроса… Что поделать, живу как живется. Пока никто не жаловался.