Апельсиновый сок

Наверное, они были похожи на школьников, внезапно оставшихся наедине и плохо представляющих, что им теперь делать. Громов больно прижимал ее к себе, она бестолково гладила его по начинавшей седеть голове. Как пионеры восьмидесятых, они прижимались друг к другу плотно стиснутыми губами, и так же, как в юности, им мешали носы. Сначала Громов прислонил ее к стенке, потом, опрокидывая стулья, потащил к столу.

Но, достигнув цели, он все так же беспомощно цеплялся за ее плечи, пряча лицо у нее за ухом.

Едва не опрокинув вазу для цветов, Веронике удалось нашарить трубку местного телефона.

– Можете идти домой, – простонала она секретарше. – Люстра – это долгая история, неизвестно, сколько еще он будет ее вешать. Кабинет и приемную я закрою сама.

Оба понимали: происходит что-то очень естественное и неизбежное, противиться этому так же глупо, как пытаться задержать восход солнца. А уж размышлять об этом и вовсе бессмысленно.

Так яростно они обнимались потому, что оба чувствовали: им нужно стать родными людьми…

Осторожные пальцы, расстегнувшие верхнюю пуговицу блузки… Лицо, уткнувшееся в живот… Руки, наслаждающиеся прикосновением к шее…

– Поедем к тебе? – пробормотал Громов в перерыве. – Или ко мне? Купим маме билет в кино, а потом, когда она вернется, все вместе будем пить чай с пирожными…

– Нет уж, давай не будем ее беспокоить. Едем ко мне.

На этот раз Громов вел машину спокойно, не ввязываясь ни в какие авантюры. На сидевшую рядом Веронику он почти не глядел, а она ежеминутно косилась на его сосредоточенный профиль в мерцающем желтом свете фонарей.

На мосту Лейтенанта Шмидта они попали в пробку, и Веронике захотелось, чтобы они остались тут навсегда. Ей было так уютно – на этой планете, в этом темном городе, где такое низкое небо, не выше потолка ее квартиры… на этом мосту, где сидящие в соседних машинах люди наверняка злятся, что не могут попасть домой, ведь дома их ждет ужин на кухне с красными занавесками в белую клетку…

Ей уже казалось, что она прожила с Громовым всю свою жизнь… Они вместе так давно, что им не нужны слова… И страсть, толкнувшая их сегодня в объятия друг друга, родилась не вчера, а много лет назад. Поэтому они так спокойно едут сейчас, то есть не едут, а стоят в пробке, зная, что, как бы там ни было, скоро они вместе поужинают, посмотрят телевизор, а потом по очереди примут душ – никаких совместных омовений, это такая пошлость! – и лягут в постель, где случится то прекрасное, что происходит с ними уже очень и очень давно…

Пытаясь стряхнуть наваждение, Вероника без спросу закурила.

«Если бы мы много лет жили вместе, я знала бы, как он относится к курению в своей машине!» – зло подумала она.

Громов, в ожидании момента, когда можно будет тронуться, взял ее руку и легонько сжал. Жест был таким уютным и домашним, что у Вероники закружилась голова.

– Лука Ильич, – сказала она и не узнала собственного высокого голоса. – Вы ведь не имеете в виду на мне жениться?

– Но я же говорил уже, что не могу…

– Тогда зачем мы едем ко мне?

– Вероника, милая…

– Никакая я вам не милая! – отрезала она и вдруг, несмотря на переполнявшую ее горечь, рассмеялась: так ее речь была похожа на речи непробиваемых героинь советских фильмов. – Лука Ильич, если у вас нет серьезных планов… Тогда ничего не нужно.

Громов смотрел на нее долгим грустным взглядом… Когда машины в пробке начали понемногу двигаться, он даже не услышал их резких сигналов.

– Вероника, поверь, если бы я мог, я бы женился только на тебе. Я чего-то люблю тебя, – сказал он себе под нос.

– Мне от этого не легче! – зло выкрикнула она. – Я хочу быть с тобой! Я хочу разделить с тобой жизнь… и твое безумие, если оно вдруг, не дай бог, наступит. Или мы вместе, или врозь. Решай.

Он молчал до самого ее дома. Она сидела рядом, затаясь как мышка, стараясь не спугнуть его мысли, не сделать ненароком что-то такое, что помешало бы Громову выбрать женитьбу на ней. Наконец они подъехали, он остановил «Ауди» и выключил зажигание.

– Я не могу, – сказал он глухо. – Я не знал, что ты так серьезно ко мне относишься. Наоборот, я был уверен, что тебе и в голову не придет рассматривать электрика в качестве кандидата в мужья. Ты достаточно настрадалась в жизни, чтобы теперь еще я мучил тебя… Наверное, лучше прекратить все это прямо сейчас. Прости меня или, наоборот, злись, если тебе так легче.

– Но почему, почему мы не можем быть вместе? – простонала Вероника, забыв о женской гордости. Громов нравился ей, и это был ее последний, самый распоследний шанс устроить личную жизнь! Чтобы не упустить его, она готова была на любые жертвы и унижения.

– Я уже все объяснял. В любой момент у меня может поехать крыша, – грубо сказал он, и Вероника подумала, что Громов специально разговаривает с ней таким тоном, чтобы она обиделась и сама отказалась от него. – Ты хочешь быть со мной, – продолжал он, – но что будет, если я перестану быть собой? Я мужчина, и у меня есть гордость. Я не хочу, чтобы женщина, которую я люблю, видела мое ничтожество.