Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Случилось раз во время оно,Что с дерева упал комар,И вот уж в комитет ученыйТебя зовут, князь Вольдемар.Услышав этот дивный казус,Зарывшись в книгах, ты открыл,Что в Роттердаме жил Эразмус,Который в парике ходил.Одушевясь таким примером,Ты тотчас сам надел парикИ свойственным тебе манеромГлавой таинственно поник.«Хотя в известном отношеньи, —Так начал ты, – комар есть тварь,Но в музыкальном рассужденьиКомар есть, в сущности, звонарь,И если он паденьем в полеНе причинил себе вреда,Предать сей казус Божьей воле,И тварь избавить от суда!»[111]

В завершающем воспоминания стихотворении очень занятно выведен образ комара, который для Одоевского оказался стимулом порассуждать о мировых проблемах. В самом деле, ничтожный повод оказывается способным пробудить все цепочки сложнейших сближений и двигаться в направлении к универсалиям. Такой путь дедукции был принят в эпоху барокко. В романтизме он выглядит юмореской. Однако такая юмореска тоже встраивается в романтическую модель мира, в котором ирония гарантирует свободу творчества. Смесь благоговейного трепета и снисходительной иронии выразилась и в прозвище «русский Фауст», которое получил князь в художественном кругу. Сам Одоевский с симпатией относился к этому определению и ввел персонажа-резонера Фауста в круг героев главного своего литературного труда, названного романом, сборника фантастических философских рассказов «Русские ночи» (1844).

Если попытаться выявить общее из разных мемуаров о князе Одоевском, то, наверное, им будет некая системность несистемности, упорядоченный беспорядок. Эти качества увлекательным способом вводят личность и творчество князя в контекст темы философских руин. Более того, они представляют Одоевского эдаким идеальным блогером, которому интересно все по собственной, ему лишь ведомой прихоти. Системность несистемности позволяет мыслить максимально широко, не умучить предмет интересов в архивных каталогах и лабораторных склянках, оставить материю познания живой и вечно будоражащей воображение своей неразгаданной тайной.

Закрытый в зазеркалье собственного кабинета Одоевский моделирует Вселенную, где встречается все: естественные науки и религия, художества и поэзия, музыка и гастрономия, электричество и телефон с интернетом, политэкономия и пандемия с алчным капитализмом. В самом деле, строится лаборатория фаустовского размаха.

Сам князь Владимир Федорович превыше всего ставил инстинктуальное чувство, приходящее словно в забытьи, в состоянии сомнамбулизма. В этом инстинктуальном чувстве мы можем вознестись в средину «организма всеобщей жизни», понять общую гармонию, обрести универсум. В своих «Психологических заметках» Одоевский так и пишет: требуется ум возвысить до инстинкта[112]. Удивительным образом эта идея рифмуется с манифестом сюрреализма, написанным Андре Бретоном в 1924 году.

Бретон прямо объявляет войну логике, настаивает на реабилитации сомнамбулического, сновидческого состояния сознания, и – что самое потрясающее – настаивает на воскрешении духа фантастической сказки. Ссылается на самый читаемый и скандальный опус жанра готический роман – «Монаха» Мэтью Грегори Льюиса (опубликованный в 1796 году, когда писателю было 19 лет):