«Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Мы умирали, чтобы победить

Взводные и ротные командиры — это герои-однодневки. Свершив свое смертоносное дело, они гибли в первом же бою. На большее у них просто не хватало времени. По жестоким законам войны их боевая деятельность ограничивалась часами и днями. И только чудом уцелевший в бою взводный или ротный становился комбатом. Больше некому было. Нет уже ни рот, ни взводов. Из двух сотен бойцов осталось сорок-пятьдесят. Нет уже и той, несшейся на врага живой, извивающейся в своем движении людской цепи. Выросший и скороспело вызревший в скоротечном бою новоявленный комбат поднимает в атаку остатки батальона. А поднять на смерть уцелевших в бою — побывавших, по существу, на том свете, уцепившихся уже за надежду выжить — ох как трудно! Попробуй, покричи с остервенением во всю глотку в шуме боя одно-единственное слово «Вперед!» — с отчаянием и решимостью погрози пистолетом, побегай под пулями вдоль цепи прилипших к земле солдат — и ты поймешь: тут не до Сталина, не до газетных выдумок! После третьей, пятой неудавшейся кровопролитной атаки, на поле, усеянном трупами, жалкие остатки батальона бросала на врага не вчерашняя проповедь политрука, а сиюминутная, зримая и увлекающая отвага командира, его исступление и отрешенность, беспощадный и непререкаемый приказ «Вперед!». Охрипший, с искаженным от злобы лицом, вывернутый наизнанку желанием во что бы то ни стало поднять батальон в атаку, он не думает о собственной смерти, не обращает внимания на пули и осколки, на взрывы снарядов и мин. Для него сейчас важнее жизни и всего на свете — это поднять, оторвать от земли солдат, вместе с ними вскочить на пригорок, добежать до вражеской траншеи и ворваться в нее. И уж после страшного рукопашного боя завладеть этой проклятой траншеей. В какой-то мере представить образ командира батальона в послевоенных кинофильмах удалось артисту Николаю Олялину.

Комбат — самый ближний к немцам офицер нашей армии, по которому остервенело стреляют фашисты, когда он поднимает солдат в атаку. И самый дальний, самый крайний командир — для своих начальников. До него может дозвониться по телефону даже сам Верховный главнокомандующий. На нем, на комбате, замыкается телефонный гнев, исходящий от любого вышестоящего начальника. Дальше — по линии связи, и ниже — по должности, чем комбат, дозвониться, приказать, изругать, разнести, пригрозить расстрелом, это и слезно, по-братски, попросить продвинуться вперед: ну хотя бы еще на полсотни метров! — любому командующему было некуда и некому. Он, комбат, был исполнителем всех стратегий и замыслов. Его головой, сердцем, руками и ногами осуществлялся контакт командования с солдатами, лежавшими на передовой, на линии огня, на самом последнем нашем рубеже лицом к лицу с противником. И он, комбат, за все в ответе — захлебнется ли атака, оставят ли траншею, погибнет ли в бою целиком весь батальон. Только смерть его самого прекращала всякие к нему претензии. А, не дай бог, уцелеть в проигранном бою! От суда, штрафбата ему не уйти. И никто его не защитит.

Но, с другой стороны, передовая была для комбата и единственным убежищем, местом спасения от гнева начальства. На передовую начальство не ходило, а по телефону не ударишь, не пристрелишь.

Будь наша солдатская воля, мы бы всем погибшим и всем уцелевшим командирам стрелковых батальонов поставили бронзовый памятник на самой Красной площади в Москве. И чтобы был он большой-большой, выше всяких конных фигур полководцев, вождей и царей, выше самого Мавзолея Ленина. Во весь рост, с поднятым над головой пистолетом, точно таким, каким запечатлел его в бою бесстрашный фотограф: в своей самой что ни на есть рабочей позе во время боя.

Глава двадцать перваяАвстрия — ЧехословакияАпрель — июнь 1945 года

Уличные бои — самые страшные

1 апреля мы перешли венгеро-австрийскую границу и уже 5-го овладели пригородом Вены Швехат. Трудно было выбить немцев из городского кладбища австрийской столицы. Стреляя в нас, немцы крушили пулями и снарядами красивые гранитные надгробия и мраморные памятники. Мы этого делать не могли и вынуждены были обходить кладбище по прилегающим улицам.

Уличные бои — самые страшные. Окопаться на брусчатке невозможно, а к стальным осколкам добавляются осколки камней. И стреляют по тебе изо всех окон. Я впрыгнул с улицы с пистолетом в руке на подоконник открытого окна. Не успел подняться с четверенек, как с треском от удара ноги открывается дверь изнутри дома и два немца-автоматчика вламываются в комнату это окно защищать — вскинули автоматы и тут же расстреляли бы меня в светлом проеме. Я опередил их всего на полсекунды. Мои пули успели поразить их точно в головы. Опоздай я на секунду с прыжком в окно, не оторви руку с пистолетом от подоконника, уж не говоря о промахе, — получил бы очередь с четырех метров. Не иначе, всевышний успел сжалиться надо мною и подарить мне это спасительное мгновение!