Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Подьячий подал знак, и стрельцы, навалившись на Семена Захарьевича, ловко скрутили ему руки и ноги, бросили в телегу. Подьячий встал.

– Мужики! Бог карает всякого, кто во лжи пребывает, и награждает в правде живущего. Так вот, я вас и спрашиваю: кто знает, где девка прячется? Супротив царя венценосного и Бога пошла она, дело на ней государево.

Тишина повисла над поляной. Только и слышно было, как огонь гудит в будах да поленья потрескивают…

– Десять рублей серебром князь Шайсупов жалует тому, кто на девку укажет. Ну, что же вы, мужики?

Он еще долго уговаривал работных внять словам божьим и выдать отступницу, но те стояли молча, тесно сгрудясь, низко опустив головы.

Тогда подьячий приказал, обращаясь к стрельцам:

– Сечь подряд всех, пока не скажется кто!

Стрельцы бросились в толпу, пытаясь вытянуть первых попавшихся для расправы, но мужики не дались. В руках работных блеснули топоры, крайние из стоявших мужиков потянулись за дубовыми стояками.

Стрельцы попятились.

– Бунтовать! – заорал подьячий. – Руби всех, не жалей!

Стрельцы, хотя и вынули палаши, но с места не сдвинулись. Толпа работных угрожающе загудела и двинулась на стрельцов, подняв над головами топоры, колья, заступы и решительно потрясая ими.

Видя, что дело может обернуться кровью, Семен Захарьевич крикнул с телеги:

– Стой, мужики! Не дело вы затеяли. Моя вина, с меня и спрос. Побьете вы стрельцов ноня, а завтра придет их множество, и они посекут вас, а заодно и жен, и детишек ваших.

Толпа мужиков заколебалась в нерешительности.

– Первун, – позвал Семен Захарьевич старшего над будниками. – Вместо меня будешь, а я, чай, скоро.

Стрелецкий десятник поманил подьячего в сторону, подальше от толпы мужиков, и тихо сказал:

– Уходить надо. Не выстоять нам супротив работных. Народ здесь крепкий, отчаянный, а нас токмо пятеро.

Видя, что силой мужиков не переломишь, подьячий хмуро сел в телегу и приказал вознице:

– Трогай!

Стрельцы, оглядываясь непрестанно и держа оружие наготове, пошли рядом.

Оставшись одни, работные окружили Первуна.

– Что делать-то будем?

– Озлобились стрельцы, не сносить нам голов.

– Плакали теперь наши денежки.

– Может, выдадим девку, откупим наши головы? – предложил кто-то. Хотя тихо и неуверенно были сказаны эти слова, но все расслышали их и неожиданно замолчали.

– Кто сказал «выдадим»? – обвел всех тяжелым взглядом Первун. – Кого выдадим? Она живота своего не пожалела для таких, как мы, работных. Из тюрьмы сидельцев вызволила. А мы выдадим. Ее голову в десять рублей серебром оценили, а по мне – цены ей нет.

– Все ты верно говоришь, Первун, – подал голос один из мужиков. – Раз Семен Захарьич за нее головой пошел, знать, стоит она того. Но от нас уже эти супостаты не отступят…

– Дело говорит. Не можно лиходеев отпускать, – поддержали его другие работные.

– Побить стрельцов – и всех делов-то, – предложил кто-то из мужиков.

– Пока ушли недалече, всех порешить, мастера ослобонить. А доискиваться начнут, не знаем, мол, о стрельцах, не слышали, не видели.

– На разбойных вали, – добавил кто-то из работных. – Вон их сколь по лесам бродит.

– Вот это по мне, – повеселел Первун. – Так и порешим. Не неволю никого, – предупредил он. – Кто не пойдет, не осудим. Вольному воля.

– Чего там, – загудели мужики. – Все пойдем.

– Добро! Ежели напрямки, через Горелое болото пойдем, успеем. Поспешай, мужики! – и Первун зашагал в лесную чащу, увлекая за собой работных.

3

Телега, поскрипывая плохо смазанными колесами, подпрыгивала на ухабинах. Стрельцы, успокоившись, шли переговариваясь и посмеиваясь над мужицким воинством:

– А ты, Петро, струхнул изрядно, когда мужики за топоры схватились, – толкнув в плечо впереди идущего товарища, засмеялся густобородый, высокого роста стрелец. Тот, дернув плечом, обернулся.

– Да и ты, Семен, чай, не в радости пребывал перед этой чумазой голью.

– Голью, молвишь? Это ты, Петро, голь перекатная перед будными, – и, глядя в удивленное лицо товарища, густобородый спросил: – Тебе в год от казны государевой дают три рубля? Так?

Петро согласно кивнул головой.

– Да три меры зерна, – продолжал Семен, – а поливачи получают из казны поболе десяти рублей да по четверти муки, да по четверти крупы, да три пуда соли, да осьмину толокна.

– Да ну-у-у! – протянул удивленно Петро. – Не может того быть.

Семен пожал плечами.

– Хочешь верь, хочешь не верь, а то правда.

– А я сейчас у поташных дел мастера спрошу, небось не соврет, – и стрелец, прибавив шагу, нагнал телегу.

– Эй, будник! – крикнул он, обращаясь к лежащему в телеге Семену Захарьевичу. – Это правда, что вам по десяти рублей в год за работу платят, да еще и на прокорм хлеба дают?

Семен Захарьевич, глянув на стрельца, ничего не ответил.

– Чего ты чужие полушки считаешь? – вмешался в разговор угрюмый, судя по шрамам на лице, бывалый стрелец. – По коню и корм. Ты вот, Петро, по лесу прогуливаешься, бердыш, и тот для тебя тяжел, а работные будного майдана от рассвета до теми жилы рвут.