Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

В хозяйстве гостя Сычова работных было немало. Всегда голодные, злые, они множество обид принесли пришельцу с чужой стороны, без роду, без племени и даже без имени, мальцу отчаянному и дикому в своем отчаянии. Три года сносил он обиды те, бит был не раз нещадно в кровь, но и сам, хотя и ростом еще не вышел, да и годами не созрел, мстил обидчикам своим как мог, по силам соизмеряя усердие. На десятую свою весну сбежал он со двора гостя московского, прихватив из кладовой хозяйской кусок зарбафы золототканой, сапоги сафьяновые да пять чаш серебряных отменной работы. Отдав все это на круг артели нищих, он принят был в долю и с ними, обойдя, как ему казалось, всю землю русскую, пристал к пленным полякам, прижившимся на стороне черниговской. Но и там он не более двух лет прожил. Хотя и жилось ему не голодно, а потянуло на волю-волюшку в даль-далекую, в сторону неизведанную. От поляков же осталась ему кличка-имя – Поляк да еще на языке с десяток слов польских.

Так бы и рос Поляк диким репьем на запущенном поле, ежели б не встретился на его жизненном пути старец Косий – «праведник и поводырь душ заблудших», как говорил он о себе.

Давно это было, но как сейчас помнил он их первую встречу на большаке московском на пути к Владимиру.

Стоял теплый весенний день. Поляк сидел у дороги, прислонившись спиной к гранитному валуну, задравши голову вверх, и наблюдал за парящим в небесной синеве коршуном. Увлеченный своим занятием, он не заметил, как к нему подошел старец.

– Что видишь ты, отрок, взором пытливым в действе том? – обратился он к Поляку.

Тот, не отрывая взгляда от птицы, коротко ответил:

– Воля мне видится.

– Воля? – протянул удивленно старец и, покачав головой, тоже уставился в небо.

Коршун парил и парил, выписывая широкие круги. Но вот он завис на одном месте и вдруг, сложив крылья, камнем упал вниз.

– Вот и все, – вздохнул Поляк, глядя, как коршун, тяжело взмахивая крыльями, уносит в когтях трепыхающийся серый комочек. Обернувшись, он увидел стоявшего рядом белобородого богообразного деда.

– Тебе чего здесь? – спросил Поляк, сердито сдвинув брови.

– А ничего, – ответил, улыбаясь в бороду, старец. – Шел, шел, вот узрел тебя, дай, думаю, поспрошаю отрока, почто в небо воззарился.

– Спросил? И иди себе с Богом.

– Почто гонишь-то? Ты – странник, и я тож в миру блуждаю, значит, мы с тобой одного корню – беспокойного.

Старик снял заплечную суму и сел рядом с Поляком. Стряхнув с нее дорожную пыль, он вытащил кусок хлеба и две головки лука. Разломив хлеб на две половины и протянув одну из них Поляку, предложил:

– Раздели со мной скудную мою трапезу, не погнушайся. Поляк был голоден, и упрашивать его не пришлось. Видя, как быстро ходят желваки на скулах, какой голодной жаждой поблескивают глаза Поляка, старик, расчувствовавшись, с участием спросил:

– Как же тебя кличут, отрок? Меня вот Косием.

Поляк, хрустнув луковицей, нехотя ответил:

– А кому как в голову взбредет: купец московский звал рванью болотной; подьячий пскопской прозывал олухом; кузнец новгородский – обжорой, а как матушка звала – один Бог знает. Так что зови меня Поляком, коль нужда в том есть.

– Поляк? Имя-то у тебя какое-то инородное, – удивился старец. – Сам-то ты русский?

– А чей же?! – пожал плечами Поляк.

Помолчали. Старец спрятал остатки хлеба в суму и, положив ее под голову, прилег.

– Где же ты, отрок, живешь? – спросил он.

– А нигде. Житье мое вольное.

– И давно так ходишь?

– Давненько.

– Ну, а нужда в том есть? – не унимался старец.

– Есть! – боднул головой Поляк. – Хочу я землю отыскать, где бы жилось всем привольно, радостно, чтоб хлеба всем вдосталь, земли на каждого…

– И нашел место сие?

– Нет еще, – ответил Поляк и, помолчав, добавил: – Куда ни ходил, радости покаместь нигде не нашел, а воля – это радость.

– Ты бы шел на Дон, там житье вольное, говорят, – предложил старец.

Поляк отмахнулся.

– Был я на Дону. Врут люди. И там горя вдосталь.

– Эко вон ты как, – вздохнул старец. – Ну, а меня с собой возьмешь? Старый да малый – может статься, и отыщем землю-то.

– Пойдем. Мне твоих ног не жаль, свои бы уберечь.

Так и пошли они по свету мыкаться.

Старец Косий был большой охотник до писаного слога: в монастырях он был ведом и книг посему давали ему читать множество, а рядом с ним и Поляк выучился грамоте. Но пуще всего любил Поляк слушать старца. Дед Косий был большой мастак сказки сказывать, знал он их множество и в рассказе был неутомим. Бывало, только сядет, умаявшись за день, дед Косий отдохнуть да молитву сотворить, а Поляк уже пристает: «Расскажи, деда, про воя могутного, про Андрея Палицына».

Может, и не стал бы Поляк гулящим, если бы однажды не озлобился он на весь род боярский да на людишек дворовых, изведших деда Косия до смерти.