Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Шестеро мужиков ушло из ватаги, да и не жалела Алёна об ушедших. Всяк своим умом живет, да и не всяк умен. А в людях недостатка не было: валили мужики в становище, прослыша про ватажку, что объявилась под Нижним Новгородом. Одно смущало прибывающих, что баба над ними верховодила, да и сама Алёна никак с этим свыкнуться не могла.

Вот и теперь, сидя у жарко пылающего костра, устремив на пламя немигающий взгляд, она думала о себе. Как червь точит яблоко, так и ее мозг точила мысль – а надо ли ей все это: бдение у костра, налеты на проезжающих по тракту приказных, схватки со стрельцами? А что же наступит за этим завтра, через год?

– Ты чего, дочка, такая смурная? – подсел к ней седой, степенного вида старик.

Алёна раньше его не видела. «Должно, недавно объявился в ватаге», – подумала она о старце.

– Не весело мне что-то, – отозвалась Алёна нехотя и хотела уйти, но старик ее удержал.

– А ты поведай старому о думах своих, полегчает. Может, и помогу чем, – предложил он.

– Да нет, я уж сама, – отмахнулась Алёна.

– Может, и так, – согласился старик. – Тебе виднее. Ты же атаман, что мать родная для нас.

– Да какой из меня атаман, – с горечью в голосе возразила Алёна. – Разве гоже атаманом бабе быть?

Старик замахал руками.

– Гоже! – воскликнул он. – Да еще как гоже! Мужики тебя над собой поставили, не бабу они в тебе видят, а вожа. Бывали в атаманах и бабы, да еще какими делами вершили.

– Не брешешь? – недоверчиво проронила Алёна.

– А чего мне брехать? Вот расскажу я тебе, дочка, сказ один. Никому не сказывал, а перед тобой как на духу… Годков этак, чай, с сорок минуло с того. Был я в ту пору мужик справный, работящий, в силу вошел, торговлишкой обзавелся, с лотка, правда, да все хозяйству приход. Женка моя – Василиса, Царствие ей Небесное, и хозяйка была добрая, и в работе спорая. Да вот беда – не дал ей Бог дитя. Увидит бывало мальца – изойдет слезами. Верно, с того и засохла. Остался я один, как перст, бросил добро нажитое и пошел по белу свету. Но дорога моя недалече пролегла. Близ деревень Раскаты и Городище есть шихан. Крутым берегом сходит он в сторону, где Уста-река в реку Ветлугу впадает. И на том шихане гулящие люди объявились. А водила разгульных тех людей на разбои женка. Звалась та женка Степанидой. И захотелось мне узнать, чем знатна та женка, почто мужики ее почитают. Пошел я на тот шихан. Мудрено было найти разгульных – пещер множество на том шихане вырыто, и все темные, глубокие. Да нашли меня сами разбойные, сторожко на горе той сидели. Не успел я и глазом моргнуть, как мешок мне на голову накинули и руки за спину скрутили. Привели к Степаниде, тряпицу с головы стянули, и сомлел я весь. Видел я баб к тому времени немало, но такой красы не встречал. Окунулся я в ее черные очи и присох к ней всем сердцем. Остался я на шихане, стал разбойным. Вместе с голубицей моей да сотоварищами, а было их одиннадцать, шарпали мы суда гостей богатых, детей боярских да кладовые приказных. Добычу в шихане зарывали, в пещерах прятали, но и про работных, про голь перекатную не забывали – одаривали.

– Так почему, дедушка, Степаниду атаманом мужики над собой поставили? – прервала рассказ Алёна.

Старец, погладив бороду, продолжал:

– Поначалу я думал, что за красу. Присушит мужика глазищами своими огромными, а потом что хочет с ним, то и делает. Прижился я, пригляделся, ан не за то. Разумна была не по годам, ловка и ратное дело добро знала. Где она тому обучилась, не ведаю, но и ветлужские воеводы, и нижегородские ничего с нами поделать не могли. Множество раз стрельцов на нас посылали с пушечным боем, да уходили они ни с чем. Без малого десять лет гуляли мы по ветлужскому краю да дань с Ветлуги и Усты снимали.

Старец замолчал, глядя на пламя костра, вспоминая свое.

– Не томи, сказывай дальше, – потребовала Алёна.

Старец вздрогнул и, тяжело вздохнув, продолжал:

– А дале вот что было: как-то наслали воеводы супротив нас стрельцов множество. Взяли они вкруг шихан, обложили нас точно в берлоге зверя и ну палить пушечным боем. Укрылись мы в пещере, а полезли стрельцы, встретили их в сабли. Многих положили, а стрельцы все лезут и лезут, и счету им не было. Теснили они нас все дальше и дальше в глубь пещеры, и поднимались мы все выше и выше по ней к другому выходу, что был на самой вершине шихана, а оттуда дороги нет.

Пришел наш смертный час. Четверо всего лишь нас осталось. И забрезжил уж свет дневной в пещере, когда ударил саблей стрелец по моей буйной головушке, кровушка залила глаза ясные, и повалился я под ноги моей Степанидушки. Так называл я ее – «моя Степанидушка», но никогда она не была моей. Кинулась Степанида ко мне, прикрыла собой, а там и товарищи, что живы еще были, подоспели. Оттащила она меня в сторону, разорвав на себе исподнюю, стянула голову, уняла кровь, и вот тогда-то она призналась мне, что давно я люб ей был. Но не сказалась она о том раньше, чтобы не было распрей в ватаге. Видя, что не мне одному она глянется, молчала все эти десять долгих лет, молчал и я.