Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

В селе Вознесенском – вотчине боярина князя Ивана Борисовича Репнина царила праздничная суета: пропаренные в мыльнях, причесанные, одетые в чистые одежды вознесенские мужики, чинно рассевшись на бревнах, вели нескончаемые разговоры о дружных всходах ржи, о хомутах, о ценах и еще о множестве предметов, коих касались в делах своих, а о коих и знали понаслышке; бабы, в сарафаны из китайки одетые, а у кого посправней хозяйство, так и из камки, в киках, расшитых бисером, украшенных жемчугом, в новых лаптях, с насурмленными бровями, натертыми свеклой щеками, прохаживались от деревенской церкви до околицы, судача обо всех и обо всем. У девок и парней свои забавы: нагородив за околицей досок, они, рассевшись попарно, подкидывают друг друга вверх, отталкиваясь от земли ногами; кто же посмелее, с криками и смехом взвиваются на релях, подвешенных на веревках к развесистым сучковатым дубам; девушки помоложе, лет четырнадцати-пятнадцати, завив березки парами, водят вокруг них хороводы, сплетая из цветов венки, кумятся с подружками поцелуем через них, напевая при этом:

Уж ты, кумушка-кума,

Покумимся со мной,

Побранимся со мной,

Помиримся со мной,

Поцелуемся со мной,

Распростимся со мной!

Где-то заливается рожок, ему вторит свирелка.

Пришли на праздник в Вознесенское и Алёна со своими ближними товарищами: Иваном Зарубиным, Федором-кузнецом, Мартьяном Скакуном, Игнатом Роговым и еще пятью христорадиевскими мужиками. Никем не узнанные, они толкались среди мужиков и баб, прислушиваясь к их разговорам, присаживаясь, заводили новые о нужде крестьянской, о воле-волюшке, о казаках-гулебщиках, поднявшихся на Дону супротив князей, бояр и самого царя Алексея Михайловича.

Алёна, привлеченная криками и смехом сошедшихся в круг вознесенцев и подойдя ближе, услышала треньканье гудка и увидела стоящего в центре толпы лицедея. Над ним на доске двигались куклы, его же руки и голова были укрыты рядном, обернутым вокруг пояса и поднятым вверх к доске.

Действо было в самом разгаре: кукла, наряженная стрельцом, гонялась за другой, одетой в серенькую тряпицу с прорехами, изображающей худого мужика.

– Подавай ососка, не то башку снесу! – кричал лицедей за стрельца и тут же, изменив голос, отвечал:

– Нетути, в избе одна дежа стоит, и та пуста.

– Тогда куренка давай!

– И того нетути.

Куклы гонялись одна за другой под крики вознесенцев, поощрявших убегавшего мужика.

– Шибче, шибче беги! – захваченные действием, кричали мужики.

– Уворачивайся!

Бабы, всплескивая руками, охали:

– Поглянь, что деется-то, страсть-то какая!

– Должно, не убежит сердешный!

Наконец кукла-стрелец все-таки догнала куклу-мужика и, схватив ее, поволокла за собой. Но тут на доске появилась третья фигура, встреченная восторженными криками вознесенцев. Она была больше по размерам, с головой из разукрашенного гусиного яйца, в ярких тряпках и с огромной дубиной. Кукла-стрелец, испугавшись дубины и бросив мужика, пустилась наутек.

– По хребту ему!

– Дай покрепче, чтоб не забижал боле! – кричали вознесенские, поощряя погоню.

Кукла-стрелец исчезает. Мужик благодарит своего избавителя и, поклонившись, спрашивает:

– За кого, скажи Христа ради, молиться мне таперича?

Ему отвечает измененный, басовитый голос лицедея:

– А молиться за меня не надобно, вольной волей вступился я за тебя, как за любого другого обиду терпящего.

– Кто же ты таков молодец, какого полю-семени?

– Имя мне – Иван, отца и матери сын, вольный ветер надо мной токмо властен да еще удалой атаман, казак донской Степан Тимофеевич Разин!

Толпа вознесенцев разом смолкла. Ходили слухи о непокорном атамане, о его делах ратных, но говорили об этом шепотом, по большому секрету, а тут в голос было произнесено запретное имя. Даже ребятишки, мешающиеся под ногами, затихли, недоуменно поглядывая на взрослых.

Алёна исподволь оглядела вознесенцев: многие из мужиков были смущены услышанным; отдельные – ухмылялись в бороды; те, что помоложе, распрямлялись, приосанивались; бабы испуганно крестились.

– А ну, скоморох, кажи лик! – властно крикнул дородный, заросший волосом мужик, в добротной одеже, высоких зеленого сафьяна сапогах. Переваливаясь с ноги на ногу, он подошел к лицедею и сорвал полог.

– Вот ты каков, – протянул удивленно мужик.

Лицедей был молод, русоволос. Его голубые глаза смотрели задористо, весело. Всмотревшись, Алёна признала в нем Андрея – одного из разбойных ватаги Федора Сидорова.

– Ты чего же, ядрена вошь, народ колобродишь? – вперся в лицедея озлобившимися глазами волосатый мужик. – Стеньку Разю в сказках поминаешь, будто не ведаешь, что разбойник тот – государев преступник?