Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

– Придут царевы воины, ты на коня – и куда глаза глядят, а мне что делать? У меня в Пое мальцов по лавкам пятеро, а ну со мной что случится… с голоду помрут. Женка у меня слабосильная, пятерых сама на ноги не поднимет. Вот я и надумал до детишек податься. Крови-то на мне стрелецкой нет, может, и обойдется…

Алёна отпустила мужика, ничего не сказав ему, а хотелось. Да разве поймет он, что только сам себе помочь может жизнь лучшую отстоять, для себя, для детей своих.

«Будут уходить и дале, – думала Алёна. – Пусть. В стане людно, а будет еще больше мужиков. Токмо надобно ума им дать, делу ратному обучить, а это самое трудное».

Тишину леса нарушил перестук топоров, а за ним и шум падающих деревьев, треск ломающихся сучьев, ветвей.

«Начали засеку возводить, – отметила про себя Алёна. – Будет ли толк из того?»

Оглядевшись, Алёна поначалу даже растерялась.

– Надо же, заплутала. Лешак завел-таки в места незнакомые. – И, наскоро перекрестясь, Алёна пошла на стук топоров.

Темниковский лес гудел и стонал. Все больше и больше мужиков бралось за топоры, и все большее количество деревьев падало под их сильными сноровистыми ударами. Засеку задумали строить большую: верст на семь-восемь длиной и на версту шириной. Определили места, где станут пушки, где ворота оставить для прохода и проезда, где нарыть землянок для обогрева – зима-то не за горами.

Когда Алёна подходила к сосняку, в котором трудились повстанцы, сооружая засеку, навстречу ей уже спешили Иринка и дед Пантелей.

– Где же ты запропастилась? Мы с ног сбились, тебя разыскивая! – набросилась с укором на Алёну Иринка. – Там Федька Сидоров возвернулся, тебя дожидается.

– Насупился, точно сыч, ни с кем не говорит, токмо воду все пьет; али опился чего, али занедужил, – добавил дед Пантелей.

Алёна еще издали заприметила Федора. Тот сидел на только что поваленном стволе сосны, сутуля спину и устало опустив плечи. «Раньше такого не примечала за ним», – отметила про себя Алёна. На исхудалом лице его застыло выражение скорби и отрешенности. Борода и густая копна черных волос засеребрились сединой, хотя два месяца тому волос его был что ворона крыло.

Напротив Федора на корточках сидел Мотя.

Когда Алёна подошла ближе, Федор тяжело поднялся и, сделав несколько шагов навстречу, обнял ее.

– Здравствуй, сестрица. Не чаял боле свидеться.

Глаза у Федора лихорадочно сияли, лоб поблескивал испариной.

– Никак занедужил? – встревожилась Алёна. – Лица на тебе нет. Сядь! – поддерживая, повела она Федора к бревну. – Может, полежишь?

– Погоди, сестра. Дай сказать о деле, что мне доручено было. Зови атаманов! – кивнул он Матвею. – Совет атаманов меня посылал, перед ним и ответ держать!

Мотя убежал, и вскоре начали подходить атаманы: первым подошел Игнат Рогов, сел рядом с Федором; за ним пришел Иван Зарубин, тот троекратно, по-русски, расцеловался с атаманом; словно подкравшись, стал сбоку Гришка Ильин; прибежал, сколь позволяло торчащее колом пузо, несказанно обрадованный поп Савва; подошли христорадиевцы – Селиван, Мартьян Скакун, Данило, Федор-кузнец; поспешили на совет и бывшие на засеке есаулы из вновь прибывших повстанцев. За исключением тех, кто остался в Темникове, да тех, кто службу правил на заставах, все прибыли на совет.

Атаманы и есаулы стояли молча, тесно прижавшись плечом к плечу, поглядывая на Федора Сидорова: одни с нетерпением, другие, кто впервые видел атамана-разбойника, с интересом.

Федор, поддерживаемый Мотей, встал на бревно и, поклонившись поясно, начал:

– Друга мои, – тихо произнес он. – Винюсь вам головой своей в том, что не сполнил дела я, дорученного мне советом. Не передал я письма Степану Разину. Хотите – казните меня за то, хотите – милуйте, воля ваша.

– Ты толком говори, почто винишься, а мы посмотрим: жаловать тебя или казнить, – подал голос есаул из вновь прибывших.

– Молод еще судить атамана! – сердито бросил есаулу Игнат Рогов, но Федор его остановил:

– Прав молодец! Все мы перед советом равны. А говорить мне особо нечего. Выехало нас десять человек, и ладно ехали, споро. До самого Саранска без передыху скакали, благо дело, заводных лошадей взяли с собой. А под Саранском попали в засаду. Из наших кого побили, а меня и еще двух мужиков повязали.

– Да как же ты?.. – невольно вырвалось у Саввы. – Как же ты краснополым дался?

Федор виновато опустил голову.

– А что я сделать мог? Арканом словили…

Федор замолчал. Молчали и атаманы.

– Как позже узнал я, ждали нас. Саранский воевода Матвей Вельяминов загодя посылку послал, упрежден был кем-то. Ну, а потом взяли на дыбу, все допытывались, кто на Москву с письмом послан был да обличьем каков из себя. Мужики, коих со мной повязали, не ведали, кто к царю послан был, а я знал, да не сказал. Верьте мне, мужики, крест на том целую. Одно скажу: воевода, когда пытал, вел себя так, будто сам на совете сидел промеж нас и дела решал.

– Ты это брось, Федор, – прервал его Игнат Рогов, – среди нас нет изветчиков! Все мы здесь братья, все мы кровью вражеской повязаны!

Федор растерянно оглядел мужиков, развел руками.

– Как знаете, атаманы.