Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

– Помилуй, государь! – кричали стрельцы, падая на колени и простирая к боярину руки.

– Помилуй неразумных! – неслось над толпой.

Долгорукий, казалось, не слышал этих душераздирающих криков. Привалившись к спинке кресла, он устало смежил веки.

Палачи, озадаченные принятым решением, замешкались с исполнением казни.

Боярин, видя нерешительность палачей, нахмурив брови, угрожающе проронил, обращаясь к старшему над заплечных дел мастерами Ермиле Храпову.

– Может, кого из твоих поучить, чтоб расторопнее были? Отъелись на дармовых харчах, животы нагуливали…

После этого остановок не было.

Вздрогнул люд арзамасский, забились бабы в истерике, затрепетали стрелецкие тела в петлях… Скоро свершилась казнь, и вот уже новые сотни выслушивают приговор и новые тела повисают под перекладинами, летят из-под топора головы, трещит живое тело на дыбе, пахнет кровью, горелым мясом. Сплошной стон стоит над Ивановскими буграми: то ли повстанцы стонут предсмертным стоном, то ли люд арзамасский волею боярской заживо в преисподнюю опущенный, то ли земля-матушка надрывается, захлебываясь людской кровушкой.

И среди этого ужаса только один человек оставался безучастным ко всему: ни стоны, ни хрипы предсмертные, ни крики о пощаде, ни мольбы о милости не трогали его. Этим человеком был воевода, князь Юрий Алексеевич Долгорукий.

Лишь когда осудили часть мужиков к медленной смерти на кольях и когда нечеловеческие вопли огласили место казни, боярин очнулся от оцепенения и, поглядев в сторону казнимых, ни к кому не обращаясь, заметил:

– Колья зело остры. Притупить толику надобно, не то смерть воры примут скоро, не мучась.

До поздней ночи вершил боярин суд и расправу над пленными повстанцами, и до поздней ночи арзамасцы смотрели на это кровавое зрелище. Те, кто пытался уйти с места казни, вылавливались и, после того, как получали по пяти плетей в назидание, возвертались на место: так велел Долгорукий.

Когда стало совсем темно, боярин, обойдя место казни и обозрев содеянное за день, бесстрастным голосом произнес:

– Достанет для первого дня. Поутру вершить суд дале. Да поможет нам Бог!

Боярин перекрестился, сел в седло и ускакал в Арзамас.

Редко кто из арзамасцев спал в эту ночь спокойно. Горы обезглавленных трупов, вылезшие из орбит глаза, выпавшие языки повешенных мерещились им в темных углах. Ужасом и смертью был пропитан воздух, животный страх пронизывал каждого, кто в этот день был на Ивановских буграх и видел «боярскую милость».

Глава 3 Темниковская засечная полоса

1

Пришла осень. Березы, желанные гостьи в темно-зеленом ельнике, красовались позолотой кружев. Споря с ними, радуя глаз ярко-красными гроздьями плодов, трепеща от легкого ветерка оранжево-желтыми листьями, стояли кусты рябины. Солнечные лучи уже не могли согреть землю. Они только на короткое время возвращали лес к воспоминаниям жаркого лета и опять утопали в безжизненной тине свинцово-серых облаков.

Алёна брела наугад. Красота осеннего леса не радовала взгляда. Тяжелые думы одолевали ее, лишали сна и покоя.

«Как же так, – думала Алёна, – более чем пятнадцатитысячное повстанческое войско разгромлено в три раза меньшим царским войском… хотя у повстанцев были и пушки, и пищали, и конница немалым числом. И все-таки побиты… Мужик, конечно же, непривычен к ратному ремеслу, но на трех мужиков приходилось по одному стрельцу, и тот их осилил. Значит-то: надо учить, пока есть время, мужиков ратному делу – потом учение окупится сторицею. Еще что? – задумалась Алёна. – Надо объединить наши силы. Мужики поднялись повсюду, а дерутся супротив бояр да князей порознь. В том-то и слабость наша. Соединить бы все ватаги да отряды в одно войско… вот силища-то была, не то что ноня.

Сейчас самое время к Степану Разину на подмогу идти. Осилит он царское войско, и нам возле него жить. Побьют Разина, и нам смерть. Одно мешает делу нашему: мужик не пойдет далеко от дома, от своего клочка земли. У своей деревни он орел, а отведи мужика за соседнюю деревеньку биться, и он уже всю свою храбрость растерял. Христорадиевские мужики, вот те пойдут хоть куда. Их прижимистость да осмотрительность стрельцы на засеке под Христорадиевкой в крови потопили. Теперь они готовы хоть и на саму Москву идти, только поведи. Да мало христорадиевцев…» – Алёна вздохнула.

Разгром повстанцев под селом Пановом двояко повлиял на мужиков: одни из них еще настойчивее стали рваться в бой со стрельцами; другие же, которые прятали глаза от зорких глаз Алёны, стали потихоньку покидать повстанческий лагерь, расползаясь по своим деревням, надеясь на всемилостивейшее прощение. Но таких было немного.

Алёна вспомнила, как вчера привели к ней одного из беглецов – мужика ничем не приметного, лет сорока с виду. На вопрос, почему тот ушел из стана, мужик, растирая кулаком слезы, ответил: