Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Долгорукий, находясь с конницей в перелеске, где не так давно стояла в засаде повстанческая конница, издали наблюдал за ходом боя. Увидев подходившие со стороны села Ломакина полки воеводы Федора Леонтьева, он, дождавшись, когда повстанцы пошли на стрельцов в четвертый раз, ударил им в тыл. Охваченным паникой, бросившимся направо, туда, где темнел в двух верстах лес, повстанцам путь преградили неизвестно откуда появившиеся стрелецкие полки. Это Федор Леонтьев, развернувшись в боевую линию, широким фронтом двинулся на Паново.

Обезумевшее людское скопище металось из стороны в сторону, всякий раз натыкаясь на медленно стягивающиеся в кольцо стрелецкие и рейтарские рати.

Вскоре все было кончено… Версты на три выгон, переходящий в пашню, был усеян трупами. Более половины пятнадцатитысячного повстанческого войска осталось лежать под селом Пановом, ну, а тем, кому посчастливилось остаться в живых, князь Юрий Долгорукий уготовил еще более страшную судьбу.

Оставив конный рейтарский полк Ивана Лунина для суда и расправы в селе, а стрелецкие полки Федора Леонтьева направив для усмирения мужиков сел Чернавского и Талызина, Долгорукий повел войско в Арзамас. Позади стрелецких полков, подгоняемые бердышами и пиками, следовали растянувшиеся почти на три версты пленные повстанцы.

Князь Долгорукий, ехавший в окружении стрелецких голов и рейтарских полковников с передовым полком конных рейтаров Давыда фон дер Насика, был угрюм и неразговорчив. Когда кто-нибудь из начальных людей повышал голос, делясь впечатлением о недавно прошедшем бое, князь оборачивался… и одного взгляда его было достаточно, чтобы тот надолго замолкал.

Когда подъехали к Спасскому, со стороны, где шли пленные повстанцы, послышались шум, крики, пищальные выстрелы.

– Узнай, что там, – кивнул Долгорукий одному из стрелецких полковников.

Тот ускакал и, вскоре вернувшись, доложил:

– Сотни две мужиков пытались бежать, но их имали всех. Потому и шум.

– Чьи стрельцы в охране? – продолжая ехать вперед и не поворачивая головы, спросил Долгорукий.

Пришпорив коня, воеводу догнал стрелецкий голова Андрей Мотков.

– Мои, князь-воевода, стрельцы пленных охраняют, – доложил он.

– Тех мужиков, что пытались бежать от суда моего, посечь на куски! – распорядился боярин. – Сотню стрельцов на то возьми и сполняй!

Кровь волной ударила в голову. Андрей Мотков густо покраснел. Он хорошо знал своих стрельцов и понимал, что не так-то просто будет выполнить воеводский приказ. Он хотел было упросить боярина освободить его от дела, коим только палачам пристало заниматься, но, побоявшись боярского гнева и наказания, промолчал. Рванув в озлоблении на самого себя повод, он повернул коня и поскакал вдоль растянувшегося на несколько верст войска.

Обреченных повстанцев отделили от общей колонны пленных и отвели в сторону.

Андрей Мотков, привстав на стременах, крикнул, обращаясь к стрельцам:

– Слушай приказ княжеский: за вину, в коей мужики, воровавшие супротив государя нашего Алексея Михайловича, уличены были и пойманы с оружием, а також за то, что умыслили, совершив побег, от суда царского уйти, повелел воевода, князь Юрий Олексеевич Долгорукий посечь мужиков саблями и совершить сие немедленно!

Стрельцы встретили приказ воеводы молча, с трудом сдерживая одолевавший каждого гнев.

Мужики, поняв, что пришла расплата за попытку обрести свободу, стояли так же молча, сгрудясь, недобро поглядывая на стрельцов.

К стрелецкому голове подошел сотник Андрюха Храмов.

– Дозволь слово, – обратился он к стрелецкому голове. – Не бери, Иваныч, грех на душу. Одно дело в бою зарубить ворога, другое – безоружного порешить. Отмени приказ.

– Не моя то воля, – тихо ответил сотнику Андрей Мотков. – У самого не лежит душа к этому, да делать нечего. Сполнять надобно. Воевода от слова своего не отступится, ты же знаешь!..

Стрельцы заволновались, зароптали. Послышались отдельные выкрики:

– Мы ратники! Палаческое дело не по нам!

– Заплечных дел мастера на то есть, то их дело!

– Не хотим! Пусть воевода сам свой приказ исполняет!

– Не станем мужиков рубить! Пленные они!

Андрей Мотков поднял руку, призывая ко вниманию:

– Вы что, ироды красномордые, забыли, что крест целовали на верность государю нашему? Бунтуете!

Стрелецкая масса колыхнулась, вытолкнув из своих рядов коренастого, седобородого стрельца.

– Не серчай на нас, Андрей Иванович, мы тебя уважаем, ты для нас что отец, но приказа твоего не сполним, рука не поднимется рубить безоружных мужиков. Они хоч и воры, а все наши, русские мужики. Да и не палачи мы, то их дело волю княжескую сполнять про мужицки косточки, а наше дело ратное. Так и передай воеводе. Мы в слове своем тверды, не отступимся, – под одобрительные возгласы товарищей закончил стрелец.

Голова стрелецкого приказа еще раз оглядел стрельцов и, покачав головой, сказал:

– Что ж, мужики! Слово я ваше передам воеводе, он решит… Одно скажу: не дело вы затеяли! Боярин Долгорукий вельми сердит, гнев его безмерен и того, кто супротив его воли пошел, не помилует. В решении, как я погляжу, вы тверды, да каб о том пожалеть не пришлось.