Аттические ночи. Книги XI - XX

(4) Когда Секст Цецилий сказал, что, исследовав [право] многих городов, он нашел, что эти законы написаны с полной и безупречной краткостью, Фаворин ответил: „Допустим, в большей части законов дело обстоит так, как ты говоришь; ведь с не меньшим увлечением я читал эти Двенадцать таблиц, чем двенадцать книг платоновских „Законов“. Однако там обращает на себя внимание то слишком неясное, <то слишком суровое>, [1345]то, наоборот, излишне мягкое и свободное, то совсем не такое, как написано, содержание“.

(5) „Неясность, — сказал Секст Цецилий, — давайте не будем вменять в вину писавшим, но припишем глупости непонимающих, хотя и те, кто плохо усваивает то, что написано, тоже освобождаются от вины. (6) Ибо долгий век стер древние слова и нравы, которые помогают постичь смысл законов. Ведь Таблицы были составлены и записаны в трехсотом году от основания Рима, с какового времени и до этого дня, как кажется, прошло немногим меньше шестисот лет. [1346](7) Однако что можно посчитать в этих законах написанным сурово, если не считать суровым закон, который казнит назначенного по закону судью или арбитра, уличенного в том, что он взял деньги, чтобы рассудить дело, [1347]или тот закон, который вора, пойманного на месте преступления, передает в рабство тому, у кого совершена кража, [1348]а ночного вора дает право убить? [1349](8) Скажи же, прошу, о муж, столь стремящийся к мудрости, разве ты думаешь, что нечестность этого судьи вопреки всякому праву, божественному и человеческому, продающего свою присягу за деньги, или невыносимая наглость изобличенного вора, или коварная жестокость ночного бродяги не заслуживают смертной казни?“

(9) „Не спрашивай у меня, — говорит Фаворин, — что я думаю. Ибо ты знаешь, что я имею обыкновение, сообразно с учением школы, к которой я принадлежу, скорее задавать вопросы, чем выносить суждения. [1350](10) Но римский народ, которому подобные проступки казались заслуживающими кары, однако наказания такого рода — чрезмерно суровыми, — не поверхностный и не презренный судья, ибо он позволил этим законам, которые требуют столь непомерных наказаний, одряхлеть и умереть от старости. (11) Как, например, [римляне] осудили бесчеловечно написанный закон о том, что если человек, вызванный в суд, в силу нездоровья или возраста слаб и не способен прийти [сам], то ему не предоставляют крытую повозку, а выносят и помещают его на вьючное животное (jumentum) и везут из дома к претору в комиции, словно на каких-то невиданных похоронах. [1351]Ибо по какой причине человека, ослабленного болезнью и не способного выступить в свою защиту, везут на суд к сопернику привязанным к вьючному животному? (12) Разве и тебе не кажется слишком мягким то, что и мне представляется таковым, а именно, следующее определение наказания за обиду: „Если кто-то нанесет обиду другому, пусть штраф будет 25 ассов“? [1352]Ибо кто будет столь беден, чтобы 25 ассов удержали его от желания нанести обиду? (13) Так и ваш Лабеон [1353]в книгах, которые он написал о законах Двенадцати таблиц, не одобрил этого закона, сказав: <***> [1354]Дуций Вераций был человек чрезвычайно дурной и чудовищно безрассудный. Он ради забавы мог собственной рукой хлестать по лицу свободного человека. За ним следовал раб, несший кошелек, полный ассов; надавав кому-либо пощечин, [Вераций] тотчас приказывал [рабу] уплатить согласно Двенадцати таблицам 25 ассов. Поэтому, — продолжал [Фаворин], - впоследствии преторы приняли решение совершенно отменить этот закон и постановили, что они сами будут оценивать стоимость обиды.