Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Но на глазах Бальзака слёзы. Он давно и тяжело болен, его бьёт озноб. Слуга Фома накрывает барина овчинным тулупом, но больного лихорадит ещё сильнее. Не привычный к суровой русской зиме француз оказывается надолго прикован к постели. У Оноре, судя по всему, бронхопневмония. Сердце, и без того слабое (врачи установили гипертрофию сердечной мышцы), стало вновь сдавать, появилась одышка, а потом и отёки на ногах.

Отъезд на родину пришлось отложить на апрель. Перед самым отъездом у Бальзака началось воспаление глаз. Ничего удивительного, что возвращение в таком состоянии по разбитым распутицей дорогам обещает превратиться для больного в сущий ад.

«У меня был тяжелый рецидив моей сердечной болезни и воспаления легких. Мы снова сильно отступили, а ведь казалось, будто мы уже делаем успехи… У меня перед глазами темная пелена, которая окутывает всё и не может развеяться, и это мешает мне писать… Моя болезнь – это воистину гром среди ясного неба. Сегодня я впервые берусь за перо»{571}.

* * *

Они выехали из Верховни 24 апреля; путь до Бродов занял почти неделю по весенним расползшимся дорогам. Выезжать в распутицу было не самым лучшим решением, но что поделаешь, следовало спешить. Порой коляска увязала по козлы. Тогда пассажиры выходили из неё и терпеливо дожидались, как кучер с мужиками (окрестными крестьянами), вымазавшись с ног до головы, пытались высвободить из грязи не только повозку, но и лошадей. Необъятные российские просторы предстали во всей красе своей главной беды – дорог, которые расползались по весне, как сметана по тарелке. Иногда Оноре приходилось мокнуть под холодным дождём, что, конечно же, не лучшим образом сказывалось на его и без того слабом здоровье.

В Бродах пара остановилась в гостинице «Россия» (в австрийской части Галиции), откуда перед отъездом Ганская, волнуясь за измученного Оноре, напишет дочери Анне:

«Меня очень беспокоит его здоровье: приступы удушья у него случаются все чаще, да еще крайняя слабость, совсем нет аппетита, обильный пот, от которого он все больше слабеет. В Радзивилове нашли, что он ужасно переменился, что его с трудом можно узнать… Я его знала семнадцать лет, а теперь каждый день замечаю какое-нибудь новое его качество, которого я не знала. Ах, если бы вернулось к нему здоровье! Прошу тебя, поговори о нем с доктором Кноте. Ты и представить себе не можешь, как он мучился эту ночь. Я надеюсь, что родной воздух пойдет ему на пользу, а если надежда обманет меня, поверь, участь моя будет печальна. Хорошо женщине, когда ее любят, берегут. С глазами у него, бедного, тоже очень плохо. Я не знаю, что все это значит, и минутами мне очень грустно, очень тревожно…»{572}

Девятого мая утомлённые путники прибыли в Дрезден. Оттуда Бальзак в письме матери ещё раз напоминает, что она должна по-прежнему внимательно присматривать за «дворцом» на рю Фортюне – но только до их приезда, «ибо не только недостойно, но и неприлично, чтобы ты приняла невестку у нее в доме; она должна сама нанести тебе визит и засвидетельствовать свое почтение».

Последняя приписка – явное лицемерие. А ещё и неуважение. Возможно, в какой-то мере это некая месть матушке, принесшей ему в детстве столько несчастий. Как бы то ни было, Оноре даёт понять, что к приезду супругов никого в доме быть не должно – даже её! Стоит напомнить читателям: Анне-Шарлотте 73 года…