Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Похоже, тата был в весьма добром расположении духа, и этим следовало воспользоваться.

— Тата, спой мне негритянскую колыбельную!

Петь негритянскую колыбельную умели во всем мире только двое: мой тата и негритянский певец Поль Робсон. Когда я впервые услыхала его имя по радио, это звучало как Полуробсон, но тата объяснил мне, как произносится и пишется имя и фамилия моего кумира.

У этой колыбельной очень грустный мотив, и когда я услыхала её впервые по радио, у меня даже слёзы выступили. И тогда я узнала, что этого певца с красивым бархатным голосом дразнят и притесняют, потому что он чернокожий. Богатые белые американцы, империалистические стервятники ненавидят певца и топчут ногами его права. Ну разве они не глупые, эти заокеанские агрессоры? Однажды я хотела набрать на кисточку немного черной краски из татиной бутылочки с тушью, чтобы нарисовать чёрные китайские брови кукле Кати, и, откручивая крышечку, опрокинула пузырёк на себя. Мои руки, и лицо, и кофточка спереди изрядно почернели. Но меня ведь из-за этого не дразнили, не преследовали и не морили голодом. Нет — по нашей стране и чернокожие могут спокойно разгуливать, и в радиопесне пелось: «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём». Тата конечно, рассердился, потому что без туши он не сможет ни объявления о праздничных вечерах написать, ни всякие другие необходимые школе таблички делать, но из-за этого он не запретил мне петь! А злые американцы заставляли бедного Робсона замолчать! Ему как-то удалось побывать в столице столиц — Москве, и он смог подышать свободно и выступить перед счастливыми советскими товарищами. Ясно, что слушая радио, я тоже была в числе; этих счастливых товарищей, и «Негритянскую колыбельную» подпевала вовсю, хотя негритянского языка я не знала и слов не понимала.

Тата сказал, что слышал эту песню ещё в молодости, потому что Робсон пел её в одном довоенном фильме, но всех слов тата не помнил. Помнил только начало:

OU MAI BEIBI,MAI KÖÖLIHEEDID BEIBI,AI SING JU FAAST ASLIIPÄND LAAV JU SÖUUUÄÄS AI SII–II–IING.

И потом ещё один быстрый куплет:

OU LALLA-LALLA-LALLA-LALLA,DU JU VOINT SEE STAARS TU PLEIVIS,SEIL КАММ IHV JU DÕUNT KRAI…

В самом конце надо было петь так низко, что я не смогла петь вместе с татой, хотя там и нашлось одно понятное мне слово: «Лалла-лалла-лалла-пай!» Прижав подбородок к груди, я попыталась выдавить из себя очень низко это «пай», но тата рассмеялся и сказал:

— Теперь быстренько — зажмурить глаза и спать! Иначе Пол Робсон о-очень рассердится! Придумай, что ты хочешь увидеть во сне, ладно?

Я была уверена, что Робсон не станет на меня сердиться, потому что я отложила для него разные лакомства, пусть только приезжает к нам и пусть съест ВСЕ три пачки какао в один присест!

Сначала я надеялась, что тётя Анне отошлёт заготовленные мною продукты негритянскому певцу по почте, она ведь часто таскала в почтовую контору фанерные ящички — посылки дяде Эйно в Сибирь. Но, услыхав мою просьбу, тётя только ухмыльнулась, заметив при этом, что с этим делом мне надо подождать, и если Робсон переедет в Россию, тогда и его сошлют в лагерь для заключённых, вот тут мы и начнём отправлять ему посылки. Но, несмотря на эти слова, я всё равно хранила собранные для певца продукты вместе с коробкой припасов на случай войны на нижней полке прикроватной тумбочки: легко будет взять, когда измученному и притеснённому Робсону случится приехать к нам. Пусть себе ест да поёт!

Прикрыв глаза уголком одеяла, я принялась придумывать, что бы такое увидеть во сне, и решила, что это могли бы быть мама, тата и Поль Робсон. И, конечно, Плыкс, а как же… А заокеанских агрессоров и дядек из энкавэдэ решила отослать в сновидения тёти Анне, уж она-то укажет им их место.

На закорках

Наконец наступил день, когда у таты нашлось время подумать об устройстве песочницы во дворе.

— Сделаем забег или пойдём просто так? — спросил тата, когда мы вышли из дома, направляясь на лесопилку.

— Если Затопек победит, можно и забег, — схитрила я, зная, как тате нравится бегать. По игре он был Пааво Нурми, и эта игра иногда выходила у него так хорошо, что про меня — Эмиля Затопека — он во время победного забега совсем забывал. В эти минуты он чувствовал себя опять хорошим спортсменом, как в молодости. Тётя Анне часто говорила о тате: «Твой отец пробегает всё то время, которое отведено для срочных дел».

Я не имела ничего против, если он пробегает время для срочных дел, но безнадежно трусить следом за татой не нравилось нисколечко.

— Сделаем так, что пробежим до свистуличных кустов, — предложила я подходящее для меня расстояние.