Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Обезьяну и других зверюшек взять мне было неоткуда, но и без них путешествие на этом поезде было сплошным удовольствием. «Мы видим города и страны, народа труд на радость всем, и мы восхищены и рады, и песню радостно поём», — пела я, раскачиваясь вперёд-назад…

А со двора звучала песня перекурщиков: «Феликс взял кружку пивовара Ааду. Он кружку поднёс пивовару Ааду. Пей, пей, пивовар Ааду!»

И вдруг, заскрипев тормозами, на дороге перед лесопилкой остановилась чёрная легковушка, такая большая и шикарная, что мне захотелось рассмотреть её поближе. А тата и дядя Артур сразу прекратили перекур.

Из машины вылез мужчина в сером костюме, в красивой, светло-жёлтой соломенной шляпе, но мужчина не приподнял её в знак приветствия, как обычно делал тата.

— Привет колхозникам! — бодро сказал владелец машины и протянул руку сначала дяде Артуру, потом тате. — Как делишки?

— Как всегда, — ответил дядя Артур, усмехаясь. — Вы, небось, приехали за своими балками и досками? У меня пойдёт ещё полчасика, и всё будет готово. Видите, вон те штабеля — это всё, ваше!

Но тут человек в шляпе достал из внутреннего кармана пиджака плоскую зелёную бутылочку и плеснул из неё какую-то жидкость на большой клетчатый носовой платок. В воздухе сладковато запахло одеколоном. Мужчина начал этим носовым платком протирать пальцы своей правой руки. Дядя Артур от изумления разинул рот. Вытерев ладонь, мужчина сунул платок и бутылочку в карман и только после этого посмотрел в ту сторону, куда перед тем указал дядя Артур.

— Хорошая работа! — похвалил он. — Дал слово — держи! К сожалению, случилось так, что я не получил сегодня грузовик, поэтому всё переносится на завтра.

— Ну что же, — дядя Артур пожал плечами. — Завтра, так завтра.

— Но если завтра я сам не смогу приехать, это ничего? — спросил мужчина. — Вы своими силами обойдётесь?

— Конечно, обойдёмся, — кивнул дядя Артур, но в голосе его, по-моему, прозвучала нотка обиды. Он глянул в сторону легковой машины и добавил более мягко: — Ведь на ЗИМ много досок и балок и не нагрузишь.

— Стало быть, договорились! — обрадовался мужчина, сунул руку в карман пиджака и достал оттуда увесистый пухлый бумажник. — Это вам, — сказал он, протянув дяде Артуру бумажку.

— Берите, берите, вам тут пришлось попотеть! С председателем колхоза я всё уладил.

Он ещё раз пожал руки дяде Артуру и тате и пошёл к своей машине. Мы втроём смотрели ему вслед. И вот чудо — перед тем как залезть в машину, он вновь вынул из кармана ту бутылочку и носовой платок и опять протёр им пальцы.

— Как делишки? — передразнил дядя Артур мужчину, когда тот уехал. — И чего припёрся подавать рабочим людям руку, если потом приходится её вытирать. Будто мы прокажённые какие.

— Странновато, конечно, — усмехнулся тата. — Но у знаменитостей всегда свои причуды.

— Ах, так он знаменитость? — изумился дядя Артур. — Я его имя не спросил. Просто получил приказ из правления колхоза… Но не жадный он, это точно, выдал сотню и глазом не моргнул. Таких денег, если хочешь знать, ныне деревенские и не видели! За трудодень теперь получаем по тридцать копеек, разве это деньги!

— Знаешь, кто он такой? — спросил тата. — Ганс Леберехт, лауреат Сталинской премии.

— Сталинской? — дядя Артур нахмурился. — Такое название здесь, на лесопилке, произносить не стоит. И за что он эту премию получил?

— За восхваление колхозной жизни — написал роман якобы о нашей жизни, называется «Свет в Коорди», — сообщил тата. — Моя младшая сестра купила книгу, я её полистал. Ну, чисто красная пропаганда! Колхозный строй принёс в Эстонию достаток. Это курам на смех! Он не очень-то в курсе нашей жизни, говорят, пишет по-русски, вроде бы эстонец из России.

— Да, выговор у него немного натужный, если подумать, — счёл дядя Артур. — Не знаю, что сказал бы Альфред, если бы услыхал, что здесь распиливают доски для лауреата Сталинской премии… Ну, если бы доски для гроба, тогда ладно, но тут материала на целый домище! Чёрт подери! Каждое утро, когда прихожу сюда, испытываю такое странное чувство, будто Альфред и Мария с детьми дома… Олли, самый младшенький, был совсем крохой, когда их увезли.

— Да, тогда, в сорок девятом, выслали в Сибирь всех — и слабосильных младенцев, и немощных стариков… Моей тёще было восемьдесят четыре…

— Скажи-ка, Феликс, эти коммунисты — они вообще-то люди? А вдруг они какие-то сатанинские выродки? Подумать только, пришли с ружьями сюда, на лесопилку, забрали детей в заложники, когда Альфред и Мария прятались от высылки. Не знаю, услали бы детей одних в Сибирь, если бы отец с матерью не вышли из леса и не пошли на станцию Кейла искать детей? Ну, скажи, разве так люди поступают?

Тата махнул рукой и не произнёс ни звука.