Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Настоящее название этих кустов на самом деле другое, но я поначалу всё время забывала его, и однажды тата с приятелями очень потешались, когда я нечаянно назвала кустарник с жёлтыми цветами «какацией», а не «акацией», поэтому для надежности я стала называть их просто «свистуличными». Ограда из этих кустов тянулась вокруг лужайки перед школой, и цветы на них были так себе — ничего особенного, обычные жёлтые мелкие кудряшки. Но эти цветы быстро превращаются в маленькие зелёные стручки, и из них можно делать свистульки. Прима! Отламываешь кончик стручка, вскрываешь край и выбрасываешь маленькие зелёные горошинки — есть их невозможно: очень они горькие, затем берёшь в рот необломанный конец стручка и дуешь. Сначала слышится только «хык-хык-хык», как икота, но если дуть подольше, стручок издаёт этакий гудящий свист: «Вхьюю-юю-юю!» Так что идти по просёлочной дороге, посвистывая, — одно удовольствие.

Тата сам научил меня делать эти свистульки, но когда я стала мастером в этом деле, он вскоре начал морщить нос, потом качать головой, наконец, совсем рассердился и велел немедленно прекратить свист, иначе у него из ушей моча брызнет. Обманывал — ни единого брызга не вылетело из его ушей!

На сей раз Затопек выиграл забег и в награду заслужил право проделать путь до лесопилки на закорках у Пааво Нурми. Мы уже были у моста, когда до меня дошло, что, похоже, тата взял меня на закорки как раз для того, чтобы я не смогла сорвать стручки с кустов. Ну и хитрый этот Пааво Нурми!

Тата утром ходил в школу звонить адвокату и услыхал от него, что вчерашнее письмо вовсе не имеет значения — на первое прошение о помиловании Москва обычно всегда отвечает «нет».

— Симон Левин — мудрый юрист, — сказал тата. — Евреи вообще мудрые, давно известно, они этот судебный механизм они знают! В пятницу поеду к нему, и мы пошлём в Москву новое прошение о помиловании! Мы это так не оставим, верно, дочка?

— Уг-гу! — серьёзно промычала я, покивав, хотя не очень-то поняла, что сказал тата.

Ни одного еврея и ни одного юриста я никогда не видела ни в жизни, ни в книжках, да и не могла вообще припомнить, чтобы слышала слова «еврей» и «юрист» по радио. Москву, конечно, знал всякий, кто не был совсем глухим и слушал радио: Москва была столицей столиц, наша честь, гордость и город-герой. И слать в такую столицу прошение о помиловании, по-моему, вполне годилось. Но казалось, будто тата сказал всё то не столько мне, а больше как бы себе самому. Из разговоров взрослых я поняла, что Симон Левин — это тот дяденька, который сказал русским, что мама хороший человек и должна сразу вернуться домой. И чтобы он сказал это яснее, тёти то и дело собирали деньги. Но как бы там ни было, от упоминания о Симоне Левине настроение таты настолько повысилось, что он твердо решил принести с лесопилки от дяди Артура доски, чтобы сделать для меня песочницу.

Когда тата, перекрикивая грохот и визг пилы, прокричал свою просьбу дяде Артуру на ухо, тот крикнул в ответ: «Можно, почему же нельзя», нажал на большую красную кнопку, и пила заглохла.

— Небось, жуткой спешки с этими обрезками досок у тебя нет? — спросил дядя Артур уже нормальным голосом. — Видишь ли, у меня строгий приказ закончить со строительными материалами для дома одного важного деятеля, но мне осталось совсем немного! Сделаем пока небольшой перекур, у меня ещё капля пивка в бидончике найдётся.

Мы пошли за лесопилку к реке, и там дядя Артур достал из камышей большой молочный бидон, сразу откуда-то появилась и жестяная кружка. Они сели на брёвна, и дядя Артур налил пива из бидона в кружку. Эти перекуры я ужасно не любила, потому что во время перекура тата бесконечно долго сидел с друзьями, и они вели взрослые разговоры. Так и теперь, время от времени они повторяли: «Отхлебнём-ка из кружки ещё чуток. Работа — не волк, в лес не убежит».

— Погоди-ка, ребёнок, кажется, заскучал, — заметил дядя Артур.

— На дрезине покататься хочешь?

Конечно, я хотела покататься всё равно на чём, особенно на дрезине, которой я никогда даже не видела.

Оказалось, что во дворе лесопилки есть железная дорога — рельсы, как на станции Рахумяэ, может, только чуть пониже. И на рельсах стояла мощная тележка, низкая с железными колёсами! Сидеть на ней было не очень-то удобно, но, если крепко ухватиться за железные шесты, которые торчали по краям, то не стоило бояться, что можешь упасть с тележки. Дядя Артур включил ход, и тележка, стрекоча, покатилась со мной к пилораме.

— Попробуй сама, толкаясь палкой, прибавить ходу! — посоветовал дядя Артур, дал мне небольшую палку и заторопился продолжать перекур.

— Будь осторожнее, смотри, чтобы ноги не застряли в дрезине. И смотри, не свались на ходу! — поучал меня тата издалека.

Конечно, я была осторожной и, орудуя палкой, особой скорости дрезине добавить не смогла. Я представила, будто это поезд, в котором мчатся весёлые пассажиры: «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку, петьку-забияку, обезьяну, попугая — вот компания какая!»