Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Офицер развернул свою роту, и в разомкнутом строю солдаты бросились в атаку. Из-за укрытия, с чердаков и из окон домов дружинники открыли яростный огонь по наступающим. Падали на снег раненые и убитые, но натиск был столь стремителен, что большая часть роты добежала до баррикады и с ходу завладела ею. Но за баррикадой не оказалось ни одного ее защитника. Нападающие остановились в растерянности, а пули по-прежнему летели из окрестных домов, поражая солдат одного за другим.

Полковник приказал отвести третью роту назад и накормить солдат. Только пушечной обслуге приказано было повременить с обедом и продолжать свое дело. Велено было разбивать один за другим дома вдоль Большой Пресни, чтобы впредь не было помехи для наступающих войск.

После обеда в наступление была послана четвертая рота. Ближайшие дома были разбиты артиллерией или сожжены. Поэтому когда солдаты принялись растаскивать баррикаду, их тревожили лишь отдельные и то отдаленные выстрелы. Но едва солдаты двинулись вверх по Большой Пресне и приблизились к уцелевшим еще домам, оттуда снова полетели пули и самодельные бомбы. Продвигались медленно, отвоевывая дом за домом. И только к вечеру добрались до Заставы. С наступлением темноты вернулись обратно к Пресненскому мосту.

И снова из каждого еще уцелевшего дома стреляли по проходящей мимо роте.

10

Наташа вышла из дому в восемь часов утра, почти сразу после того, как семеновцы, тщательно обыскав все до единой квартиры, покинули дом. Вышла, хотя не вполне еще оправилась от только что пережитого потрясения.

— Куда вам идти?.. Вы на ногах-то едва стоите, — сказал ей хозяин квартиры, конторщик Прохоровской мануфактуры.

— Нет, нет, надо уходить… — возразила Наташа. — Второй раз меня не спасете… Только себя и семью свою погубите… Спасибо вам!.. А мне надо идти…

Как все-таки страшно человеку, когда он беззащитен…

Они пришли рано утром. Рванули дверь, она была на крюке. Застучали резко, грубо. «Открывай!» Поздно было корить себя за то, что разделась, ложась в постель… Могла бы убежать… Впрочем, может быть, и лучше, что не смогла. Попалась бы им в руки во дворе, и тогда… Ворвались в комнату, — она еще не успела одеться, сидела на постели, завернувшись в простыню… Велели пересесть па стул. Переворошили всю постель, все в комнате перевернули вверх дном. Сказали, ищут оружие и прокламации. Хорошо, Седой заставил все отнести в штаб… При ней допрашивали хозяина квартиры: «Есть или были дружинники в доме?» Ответил: «Нет и не было». Рисковал жизнью…

Очень правильно поступила, что сразу ушла. Могут еще раз прийти. Могут узнать, кто жил в этой комнатушке… От кого?.. Знает только Мария. Она не выдаст. Но она могла рассказать подругам, она разговорчивая… Нет, нет, пока цела, надо добираться до училища. Седой сказал: «Надо обязательно». Если бы не его две раны, он сам бы пошел, сам все сделал… Он не может, сделать должна она…

Короток был их последний разговор. А ведь, может быть, последний раз видели друг друга… Он повторил еще раз, что надо сделать в штабе, потом улыбнулся как-то особенно — она вздрогнула от этой улыбки — и сказал: «А это запомни особо…» — и тихо прошептал ей на ухо улицу, дом, номер квартиры. «Там тебя дождусь, или тебе там скажут, где я».

Казалось, потянулся к ней, она думала, обнимет ее на прощанье; нет, только руку пожал. «До свидания, товарищ Наташа!» И ушел в тревожную, пронизанную выстрелами ночь…

На какие-нибудь три тысячи шагов — от своей квартиры в Грузинах до Серебряковского училища — ушло четыре часа. Не шла, а прокрадывалась от дома к дому и то и дело затаивалась в подъездах или на лестницах. Многие так прятались, и никто из жителей не обратил на нее внимания. Наконец добралась до Большого Пречистенского переулка и, сделав несколько перебежек из дома в дом, поднялась на крыльцо Серебряковского училища.

Дружинник — пожилой ткач с Прохоровки, — дежуривший в вестибюле, удивился и растревожился, увидев ее:

— Ты пошто заявилась?.. Чуть свет вывел дворами на Звенигородку Пчелку с подружкой. Думали, всех женщин отослали, а ты опять вернулась.

— Поручено мне, — сказала Наташа.

— Кому теперь поручать-то?.. — возразил дружинник. -

Все, почитай, разошлись.

— Седой поручил мне.

— Ну, коли Седой, тогда…

Наташа поднялась на второй этаж. Там, в учительской, где последние дни располагался штаб, находилось еще несколько депутатов Совета и дружинников. Она объяснила, что должна взять из шкафа все документы штаба я уничтожить их, а также передать начальникам дружин последние распоряжения Седого.

— А сам Седой где? — спросил один из депутатов.

— Он ранен, — ответила Наташа.

— Знаю, сам помогал перевязывать, — сказал депутат, — сейчас-то где его оставила?

— Его должны надежно укрыть, — ответила Наташа.

— То и дело, что надо особо надежно, — сказал депутат. — За его голову большая награда назначена.

— Награда?!

Он протянул ей листок, снятый со стены или с афишной тумбы. На листе аляповатая — слава богу, непохожая — его фотография, а ниже крупным шрифтом: «Кто доставит в полицию или сообщит о местонахождении — ТРИ ТЫСЯЧИ РУБЛЕЙ».