Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Надзиратель сходил за тюремным врачом, и тот без труда установил, что арестант симулирует, что он вполне здоров и может идти на прогулку.

— Бейте здесь… — сказал надзирателю Зиновий.

Лег на койку ничком, вцепился в нее обеими руками, приготовился ко всему.

Надзиратель доложил старшему, а тот начальнику тюрьмы о неповиновении арестанта Зиновия Литвина. И подполковник Майснер приказал поместить строптивца на двадцать четыре часа в холодный карцер.

7

Карцер — одно из гнуснейших изобретений изощренной человеческой жестокости, предназначенное для подавления воли человека, и особенно тягостен он тому, кто попадает в него впервые.

В Таганке было несколько карцеров. Этот, именовавшийся холодным, заслуженно считался самым мерзким. Перед очередной инспекторской проверкой приказано было побелить известкой все камеры и карцеры. А один из карцеров штабс-капитан велел и оштукатурить. И потребовал, чтобы штукатурку клали сколь возможно более толстым слоем. Приказание было исполнено по всей точности. И без того тесный карцер стал еще теснее.

Когда Зиновия впихнули туда и захлопнули за ним тяжелую дверь, ему показалось, что он находится в поставленном на торец гробу: настолько мало было его обиталище. Голова упиралась в потолок, и он не мог распрямиться во весь рост. Чуть разведя локти, он касался холодных боковых стен. А спиною упирался в еще более холодную заднюю стену.

В карцере было темно. Знакомиться со своим обиталищем можно было только ощупью. Впереди, совсем возле его лица, металлическая дверь. Стены и потолок — шершавые и холодные. Пол каменный или кирпичный. Не оставалось даже места для непременной параши. Вместо нее — нащупал ногой — дыра в полу. Из дыры тянуло холодом и вонью.

Уже стало смеркаться, когда Зиновия заперли в карцер. Близилась ночь, хотя здесь, в кромешной тьме, о смене дня и ночи можно было только догадываться.

Надзиратель, сопровождавший Зиновия, видимо, сжалился над его молодостью, шепнул, что ему определили двадцать четыре часа. До сознания Зиновия не сразу дошло, сколь великую милость оказал ему сердобольный служака, Только через несколько часов понял он, что, если бы не подали ему этой надежды и не знал бы он точного срока своего погребения в карцере, мог бы и умом тронуться. А уже потом, во время последующих своих скитаний по тюрьмам, узнал доподлинно, что такое случалось, и даже не однажды. Тягостнее всего было то, что невозможно выпрямиться и стать в полный рост. Приходилось либо сгибать шею почти под прямым углом, тогда можно выпрямить ноги и туловище; либо сложиться углом в пояснице и, опираясь на заднюю стену, расправить плечи и выпрямить шею. Наверное, некоторое облегчение получилось бы, если сесть на пол или хотя бы стать на колени, но пол был покрыт липкой грязью, и от одной мысли прикоснуться к нему потягивало на тошноту.

В первые тягостные минуты Зиновий пытался успокоить и обнадежить себя тем, что самые трудные именно эти вот первые мгновения, а дальше постепенно привыкнешь и терпеть будет легче. Надежда оказалась напрасной. Наоборот, с каждым часом, минутой, а потом и секундой утомленные кости и мышцы ныли все сильнее… С трудом удерживал себя от рвущегося из груди крика, понимая, что стоит крикнуть один лишь раз — и можно дойти до животного воя, вконец уподобиться дикому зверю…

Муки приглушили чувство голода. Когда сидел в камере, с нетерпением ожидал прихода служителя с миской похлебки или каши. И съедал принесенное почти с жадностью, хотя вкусной пищу никак нельзя было назвать. Да с чего бы ей и быть вкусной? На харчи арестанту казна отпускала шесть копеек в день. И если даже смотритель тюрьмы не запускал лапу в казенный сундук и подчиненным не давал потачки, то все равно, как ни крути, шесть копеек — это шесть копеек, разносолов на них не спроворишь.

Многим арестантам приносили с воли передачи, тюремное начальство этому не препятствовало. Зиновию никто не приносил. Он скрыл от полиции, что у него в Москве родные, хорошо понимая, что ни матери, ни братьям родственник, арестованный по политическому делу, радостей в жизни не прибавит. Поэтому и жил он полностью на казенных харчах. И должен был съедать их без остатка.

Но в эту карцерную ночь время ужина давно миновало, он и не вспомнил о еде. И хорошо, что не вспомнил. Только бы добавил себе еще страданий.

Пищу ему принесли только утром. И сразу на весь день; весь причитающийся ему суточный паек. Открылась дверь карцера, и служитель поставил прямо на пол жестяную кружку с водой и накрыл ее фунтовым ломтем хлеба. И сколь ни противно было поднимать кружку с липкого пола, заставил себя преодолеть брезгливость, поднял; хлеб съел сразу и отпил половину воды.

Когда миновали двадцать четыре часа, Зиновия волоком доставили в камеру. Оказалось, что даже жестокие побои на тюремном дворе перенести было легче.