Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

И на эту подлую насмешку Зиновий не позволил себе никак отозваться.

— Было время и подумать, — продолжал Майснер, — поразмыслить… Не так ли?

— Так точно! — послушно ответил Зиновий.

— Вот и голос прорезался, — с удовлетворением отметил Майснер. — Это хорошо. Это очень хорошо! — подтвердил штабс-капитан. — Потому что очень неприятно, очень обидно, когда собеседник все время молчит. Не удостаивает ответом. Это очень обижает и… раздражает.

И после короткого молчания уже строгим, сугубо официальным тоном:

— Известна ли тебе находящаяся на нелегальном положении политическая преступница Мария Бойе?

— Никак нет, ваше высокоблагородие!

— Почему же кинулся отбивать ее?

— По дурости, ваше высокоблагородие. Ошибочка получилась. Я докладывал господину приставу…

— Что ты докладывал, мне известно, — жестко перебил его Майснер. — Приказываю мне свою глупую ложь не повторять! Я спрашиваю тебя, почему кинулся отбивать ее? Почему? Отвечай правду!

— Ваше высокоблагородие! Как перед господом…

— Господа оставь в покое! — со злобной угрозой процедил сквозь зубы штабс-капитан.

— …отродясь не видал я ее…

— А в Лефортово, на занятиях воскресной школы? «Знает, но не докажет», — промелькнуло у Зиновия, и он так же твердо ответил:

— Никак нет, ваше высокоблагородие.

Майснер встал из-за стола и, опершись длинными руками о край столешницы, словно пронзил долгим пристальным взглядом застывшего перед ним арестанта.

— Что же мне с тобой делать? — спросил как бы у самого себя. Помолчал и обратился уже к Зиновию: — Будешь говорить правду?

— Истинно, как перед…

— Молчать! — рявкнул Майснер и хватил кулаком по столу.

Вызвал конвой и приказал отвести арестанта обратно, в ту же одиночку. Потом вызвал старшего надзирателя и отдал ему еще одно распоряжение.

В этот же день, после обеда, Зиновия в первый раз за все время содержания в одиночке вывели на прогулку.

Едва он перешагнул порог двери, ведущей на внутренний прогулочный двор, и ступил на мощенную тесаным камнем площадку, кто-то накинул ему на голову крапивный мешок, кто-то другой проворно завязал вокруг горла, и началось избиение. Зиновий свалился и сжался в комок, оберегая, сколь возможно, от лютых ударов грудь, живот и голову.

Били недолго, но жестоко. Ногами, не разбирая по какому месту. После свистка дежурного надзирателя все разбежались.

Зиновия под руки отвели в одиночку. Он потребовал, чтобы вызвали старшего надзирателя.

Тот явился примерно через час.

— Требую свидания с прокурором, — заявил старшему надзирателю Зиновий.

— Ой, смотри, парень, дотребуешься… — не то жалея, не то угрожая, сказал ему старший надзиратель.

Зиновий твердо стоял на своем. Служитель правосудия навестил его на следующий день, к вечеру.

— Вы можете указать лиц, наносивших вам побои? — спросил помощник прокурора, внимательно выслушав Зиновия.

У помощника прокурора, молодого еще человека, было славное, слегка женственное лицо, и смотрел он на пострадавшего, можно сказать, участливо.

— Хотя бы одного можете указать?

— Не могу. Но должны были видеть дежурный надзиратель и конвойные, — ответил Зиновий.

— Они ничего не видели. На тюремном дворе одновременно происходили две драки…

Зиновий припомнил, что, когда ему набрасывали на голову и завязывали мешок, он действительно слышал какие-то крики в дальнем углу двора. Потом, когда били его самого, ничего уже, конечно, не слышал.

— …понимаете, одновременно две драки. И та, и другая началась, по словам надзирателя, даже раньше той, в которой вы принимали участие.

— Не я принимал участие, а меня избивали, — возразил Зиновий помощнику прокурора. — И это была не драка, а заранее подготовленное избиение.

— Я склонен верить вам. Но у вас нет ни единого свидетеля, который мог бы подтвердить правоту ваших слов. Дежурный надзиратель и конвойные разнимали дерущихся на другом конце двора. Туда же устремились все бывшие на прогулке арестанты. Никто, повторяю, никто не видел, как вас избивали.

— Занятно получается, — сказал Зиновий с горькой усмешкой. — Выходит, что побои нанес себе я сам для того только, чтобы досадить тюремному начальству.

— Я вам верю, — сказал помощник прокурора, — и доложу по начальству свое мнение. Но… — и он развел руками, — сами понимаете, у меня, как и у вас, тоже не имеется никаких доказательств.

Ровно через неделю, тоже во вторник, Зиновия Литвина снова повели на прогулку.

Все повторилось в точности, то есть как бы разыгрывалось повторно, по тем же самым нотам. И, надо полагать, теми же самыми музыкантами.

Так же на выходе набросили мешок, и, пока набрасывали и завязывали, он слышал крики, доносившиеся с другой стороны двора. Вся и разница, что на этот раз поспешили побыстрее закончить избиение, зато каждый удар был куда злее.

На сей раз свидания с прокурором Зиновий не стал требовать. Но и это не помогло. Ровно через неделю, опять во вторник, в камеру к нему снова заявился надзиратель и приказал выходить на прогулку.

Зиновий лег на койку и сказал надзирателю, что болен и на прогулку идти не может.