Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Зиновий сперва ушам своим не поверил; потом, повинуясь повторному жесту Зубатова, подошел и сел в стоящее возле стола полумягкое кресло.

— Вы, я вижу, удивлены, Зиновий Яковлевич? — спросил полковник, пряча улыбку в аккуратно подкрученных усиках.

Зиновий не нашел сразу пригодного ответа и решил, что надежнее промолчать.

Полковник понимающе и даже слегка сокрушенно покачал головой, показав Зиновию тщательно расчесанный пробор.

— К сожалению, наше почтенное и, смею утверждать, весьма полезное учреждение вызывает к себе этакое… — полковник сделал рукою какой-то неопределенный жест, — некоторое, я бы сказал, огорчительное недоверие… Вот, я вижу, и у вас тоже, — продолжал Зубатов. — Остерегаетесь. Вас можно понять, вы бывали здесь при полковнике Бердяеве. Должен вам признаться, что, весьма уважая служебное рвение моего предшественника, я в то же время всегда полагал методы, применяемые им… несколько… устаревшими. Но времена меняются. И теперь наше учреждение, все наше ведомство основывает свою деятельность совсем на иных принципах. Вот учитывая именно это, скажите чистосердечно, можете ли вы в сию минуту отнестись с полным доверием ко мне и возглавляемому мною учреждению?

— Как прикажете, ваше высокоблагородие, — послушно ответил Зиновий.

Он давно уже понял, что неспроста матерый волк пытается укрыться под овечьей шкурой. В таких обстоятельствах разумнее всего было казаться предельно простодушным.

— Приказать я, конечно, могу, — усмехнулся Зубатов. — Но я бы желал, чтобы доверие было не по приказу, а вполне искренним. Как говорится, от чистого сердца. Я объясню, почему это так важно. Я вас пригласил…

На этих словах уже Зиновий с трудом удержался от усмешки, но пересилил себя и продолжал внимательно и преданно смотреть в рот полковнику.

— …чтобы поговорить с вами обстоятельно и откровенно. Но откровенность, полагаю, вы с этим согласитесь, возможна лишь при полном взаимном доверии. Не так ли?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Так вот, Зиновий Яковлевич, — продолжал полковник сугубо доверительным тоном, — для начала условимся. Первое — разговор наш, независимо от того, придем ли мы к взаимному согласию или нет, останется строго между нами. Второе — разговор мы ведем без чинов, на равных, и посему благоволите именовать меня просто Сергеем Васильевичем, так же как и я вас Зиновием Яковлевичем.

— Никак невозможно, ваше высокоблагородие. Как же я осмелюсь?

Улыбка не сходила с холеного, чисто выбритого лица полковника, но уже заметно было, что под улыбкой прячется раздражение, которое хозяин кабинета старается всеми силами сдержать и не выказать. Заметив это, Зиновий удостоверился, что избрал правильную линию поведения, и твердо решил держаться ее и дальше, ни в коем случае не поддаваясь ни на какие посулы сладкоречивого полковника.

— Сдается мне, — сказал полковник, — что вы хитрее, нежели я полагал. Советую не забывать, что хитрить полезно лишь в меру. И ничуть не больше. А то можно и пересолить…

— Вы, ваше высокоблагородие, приказали говорить откровенно. Вот и я, как есть, начистоту…

Но Зубатов, похоже, даже и не слышал этих слов. Углубившись в свои мысли, он отсутствующим взором смотрел куда-то мимо сидящего перед ним арестанта.

После довольно продолжительного молчания начальник охранного отделения сказал:

— Ваша защитная реакция в известной степени оправданна. Вам неизвестно, о чем пойдет речь. Потому вы и не решаетесь раскрыться. Поступим так: я изложу вам суть дела. Затем вы получите достаточное время для того, чтобы подумать, так сказать, взвесить мои слова. Затем мы встретимся снова, чтобы после откровенного разговора прийти к окончательному решению. Устраивает вас?

— Как вам будет угодно, ваше высокоблагородие, — почтительно ответил Зиновий.

И снова заметил, с каким трудом подавил полковник готовое прорваться раздражение.

— Вы состоите в подпольной организации…

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — решительно перебил полковника Зиновий.

Зубатов в сердцах махнул рукой.

— Оставьте! Не о том сейчас разговор. Вы недовольны существующим положением. И вы правы. Я тоже им недоволен. Я скажу вам больше, открою тайну: создавшимся положением недоволен сам государь. Алчность фабрикантов и заводчиков, думающих о том лишь, чтобы получить как можно больше прибыли, тревожит государя и правительство. Рабочие, равно как и фабриканты, подданные его величества. Государю угодно, чтобы все его подданные благоденствовали. Чтобы каждый посильным трудом, честным мог обеспечить себе и семейству своему безбедное существование. Такова монаршая воля государя императора…

Зиновий слушал и думал, что эти же мысли, пусть выраженные другими словами, втолковывал ему отец. И повстречайся на жизненном пути этот полковник-златоуст двумя-тремя годами раньше, кто знает, куда бы повело Зиновия Литвина?

Но это если бы двумя-тремя годами раньше, а теперь поздно байки рассказывать про доброго царя.