Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

— Конечно, надо пойти, — улыбнулся Свердлов. — Ни тому, ни другому из вас, я думаю, не удастся друг друга переубедить. Но очень уж хочется, чтобы члены этого ЦК знали, что в рабочем городе Нижнем не только комитет, но и рядовые члены партии твердо стоят на позициях Ленина.

Яков Свердлов оказался прав. Переубедить представителя ЦК Зиновию Литвину не удалось.

6

За несколько дней до Нового 1905 года Яков Свердлов пригласил Зиновия в Народный дом, где учителя городских школ устраивали литературный вечер для рабочих.

— Литературный вечер — это только легальная крыша, — пояснил Яков. — Разговор будет не только о литературе. Кстати, свою литературу мы — тоже прихватим, авось пригодится. — Он показал Зиновию свежий, еще пахнущий типографской краской очередной «Нижегородский рабочий листок».

Но Свердлову не пришлось пойти в Народный дом. Сообщили, что он срочно нужен Владимирскому. Зиновий отправился один.

Вместительный зал Народного дома был полон. В передних рядах не было ни единого свободного места, даже в проходе, разделившем надвое ряды стульев, теснились люди. Зиновий сел на одно из свободных мест в последних рядах зала, в конце концов, какая разница, с какого места держать речь. Голос у него достаточно громкий, так что услышат, где бы ни стоял.

В начальных номерах программы не было ничего предосудительного. Дородный полицейский пристав, сидевший у самой сцены, с видимым удовольствием прослушал «Сказку о рыбаке и рыбке» в исполнении миловидной молодой учительницы. Но благодушное выражение мигом исчезло с лица его, как только с подмостков вместо стихов зазвучала речь оратора, призывающего к единению рабочих и интеллигентов в борьбе против общего врага — самодержавия.

— Прекратить! — вскакивая со стула, крикнул пристав.

Но его начальственное приказание потонуло в гуле возмущенных голосов:

— Долой полицию!

— Долой царских стражников!

И перекрывая этот гул, из разных концов зала донеслось:

— Долой самодержавие! Да здравствует революция! Пристав уже вопил:

— Прекратить! Разойдись!.. Очистить помещение!.. Но голоса его не было слышно.

Тогда он сорвал с головы папаху и поднял высоко над головой. И тут же во всем здании погас свет, а в двери зрительного зала ворвались городовые. Плети, а затем и шашки обрушились на растерянную и испуганную толпу. Послышались яростные крики мужчин, истошные вопли женщин. В разных углах зажглись крохотные спичечные огоньки.

Зиновий вспомнил, что в кармане у него только что купленная газета. Зажег ее и, встав на стул, как факел, взметнул над головой. В ломком свете увидел возле себя трех девушек, отшатнувшихся в ужасе от городового, который замахнулся на них шашкой. По счастью, горящую газету Зиновий держал в левой руке. Успел перехватить руку полицейского и что есть силы пнул его жестким носком сапога. Городовой выронил шашку и упал.

Вспыхнул свет. Мужчины, вооружившись ножками стульев, вытеснили городовых из зала.

— Помогите, пожалуйста! — попросила одна из девушек, обращаясь к Зиновию.

Рука ее сестры была в крови. Зиновий подхватил раненую и двинулся с ней к выходу,

— Не надо туда, — сказала третья девушка, с темными, в кружок подстриженными волосами, — Идите за мной. Здесь есть запасной выход.

На улице огляделись. Девушка, которая обратилась к Зиновию за помощью — ее звали Антониной Романовой, — осторожно платком завязала раненую руку.

7

В городе еще не улеглось волнение, вызванное полицейским погромом в Народном доме, как пришли вести о расстреле рабочей демонстрации в Петербурге.

Первые сообщения были сбивчивы и даже противоречивы. Непреложным было одно: еще одна кровавая бойня учинена над мирными людьми. Ужасали масштабы злодеяния: тысячи людей — среди них старики, женщины и дети — были в этот день убиты или тяжело ранены.

По мере того как прояснились обстоятельства, праведный неудержимый гнев охватывал сердца людей. Царские опричники расстреливали не мятежную демонстрацию, а мирное верноподданное шествие. Рабочие и их семьи шли с иконами, царскими портретами и хоругвями. Шли к царю с покорнейшим прошением, подписанным десятками тысяч рабочих:

«Государь! Мы, рабочие и жители города Санкт-Петербурга разных сословий, наши жены, и дети, и беспомощные старцы родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты…»

После изложения насущных просьб рабочих шли слова, которые должны бы, казалось, тронуть и каменное сердце:

«Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию и счастливой, и славной, а имя твое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена, а не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем. У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России. Нам не жаль этой жертвы, мы охотно приносим ее».

Да, должны бы, казалось, растрогать и самое черствое сердце!.. Но только не сердце царя-батюшки. Он хладнокровно избрал для рабочих второй путь. В могилу.