Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Учитель даже призадумался было, ознакомившись с познаниями дотошного ученика. Может быть, определить его сразу во второй класс? Но взглянув еще раз на тощую, тщедушную фигурку, оставил свое намерение. Пусть остается в первом, тем более что и по годам самый младший в классе. А чтобы не скучал, нашел ему занятие: посадил за одну парту самого тупого ученика, толстого увальня Никодима, единственного сына владельца мелочной лавочки во Втором Коптельском переулке, который за все время обучения никак не мог запомнить ни одной буквы.

Посадил и сказал Никодиму:

— Вот он будет тебе помогать. Даю тебе месяц сроку. Если за месяц не выучишь буквы, скажу отцу, что ленишься.

Это была страшная угроза. Отцу-лавочнику нужен был грамотный сын, которому без опаски можно передать наследство. И Никодим знал, что пощады не будет; сколько бы он ни упирался, отец вобьет в него охоту к ученью, рук не пожалеет.

Через месяц Никодим, будучи спрошен, показал заметные успехи: выучил крепко-накрепко все до единой гласные буквы и даже около десятка согласных. Урок был выполнен не сполна, но видно было, что достигнут предел возможного. Поэтому учитель принял во внимание прилежанье Никодима и сказал ему, что пока отца тревожить не будет, и дал ему еще месяц сроку.

Никодим, уже приготовившийся к жестокой порке и последние дни ходивший как в воду опущенный, воспрянул духом и в первый раз спросил Зиновия дружелюбно:

— Как думаешь, за месяц осилю?

— Конечно, осилишь, — заверил Зиновий. — Ты только постарайся, а я тебе помогу.

Он, судя по всему, не менее самого Никодима стремился к тому, чтобы на этот раз урок был выполнен безупречно.

Никодим удвоил старания. И на что уж он был туп, но понял, что, не окажись рядом такой подмоги, как этот щупленький чернявый хлопчик, не раз уже прошлась бы но его упитанной спине жгучая отцовская плеть.

— Все буквы выучим к сроку, я тебе двугривенный дам, — сказал он как-то Зиновию.

— Мне не надо, — отказался Зиновий.

Никодим даже губастый рот раскрыл и глаза выпучил от изумления.

— Как не надо?..

— Не надо. Я не возьму, — подтвердил Зиновий.

Никодим не стал настаивать, но на другой день принес в школу два расстегая с красной рыбой и один дал Зиновию.

Тот хотел было отказаться, но не смог. До чего же вкусно пах этот пирог… Такого свежего ему есть не доводилось. Потому и не утерпел.

Вечером признался матери. Та сказала отцу.

— Куски подбираешь?.. — осведомился отец с недоброй усмешкой.

— Он сам просил меня, — ответил Зиновий.

— С чего же он так раздобрился?

Зиновий рассказал, как учитель посадил к нему толстого Никодима, как велел заниматься с ним, как Никодим сулил двугривенный и, наконец, как было дело с пирогом.

Отец долго думал, потом не то спросил, не то сам себе ответил:

— Выходит, вроде как заработал…

3

Школа была истинным отдыхом для души. Может быть, еще и потому, что дома было худо. Старшие братья не хотели смириться с «несправедливостью» отцовского решения. Все по очереди, подрастая, один за другим уходили «в люди» искать свой кусок хлеба, а этого любимчика отправили в школу. Мало того что сейчас отлынивает от работы, когда вырастет да выучится, придется перед ним шапку ломать.

Выместить свою обиду и досаду в открытую не решались. Отец по-прежнему был крут и скор на расправу и своеволия никому бы в доме не спустил. Но, как говорится, не толчком, так щелчком. Во-первых, отца, считай, половину суток и дома нету, да и когда дома, — глаз одна пара, сразу за всеми не уследишь…

Словом, были и щелчки, и швырки. Да не в них дело. Куда обиднее было недоброжелательство, которое так и сочилось из старших братьев. Мать не раз пыталась усовестить обидчиков. Помогало, но ненадолго…

Надо ли дивиться, что в школу бежал с радостью, из школы домой плелся нехотя.

Конечно, сыскались и в школе свои горести. Самого маленького и щуплого только ленивый не ткнет в бок. К тому же, если и одет непригляднее всех, всегда найдутся желающие просмеять и вышутить. Но Зиновий, уже в семье привыкнув быть меньшим, не обижался и в школе, когда перепадало от старших. И от него довольно быстро отступились.

И все-таки в нем многое переменилось — стал более живым и общительным, уже не чуждался шумных игр и возни на переменах, а нередко и сам выступал зачинщиком и заводилой. И еще обнаружился у него артистический талант, а точнее сказать, склонность к лицедейству.

Теперь, когда он осмелел за широкими плечами Никодима, так и подмывало передразнить какого-нибудь нескладеху.

Когда сам строен и ловок, очень легко передразнить любого увальня. Что он и делал. Но все это так весело и беззлобно, что всерьез редко кто обижался. Над его ужимками хохотал весь класс, и те, кого он передразнивал, смеялись вместе со всеми.

Но любая ужимка, повторенная в третий, пятый, десятый раз, в конце концов надоедает и не вызывает не только хохота, но даже и снисходительной усмешки.

И тогда шутник Зиновий отважился на дерзкую затею. Он принялся передразнивать учителей.