Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Старший брат Ефим — он теперь в семье главным добытчиком был — не осмеливался пойти в открытую против последней воли отца, хотя и пытался убедить мать в том, что нет никакого смысла продолжать обучение Зиновия.

— Возьмите в рассуждение, мамаша, — доказывал Ефим, — зачем ему эта школа? Закончит он ее. А дальше что?.. Вы отдадите его в гимназию?.. Нет! Все равно — учеником в мастерскую. Так лучше в тринадцать лет, чем в пятнадцать. Успеет профессию получить… Пока я в Москве и при деле.

Наверное, в глубине души мать была согласна со своим первенцем. Какая уж там гимназия?.. Не тот достаток, да и не та семья… И очень бы хорошо мальчику поучиться ремеслу у старшего брата. Сам-то в этой же мастерской в люди вышел. Одеваться стал чисто, не подумаешь, что простой слесарь, а вроде бы приказчик или конторщик какой… Надо быть, и при деньгах…

Но были ли у сына деньги и какие, мать не знала. К этому он никого не подпускал. В семье не знали даже, каков его заработок. Он каждый месяц давал матери на хозяйство ровно столько же, сколько раньше приносил в получку отец. Молча доставал из кармана загодя приготовленную пачечку и передавал матери. Мать, не пересчитывая — знала заранее, сколько будет в сыновней пачечке, — кивком головы благодарила сына и клала деньги в сундучок, стоявший под ее кроватью.

Ефим рассчитал точно. Он как бы подравнялся с отцом. Как кормилец семьи, стал вровень с ним. И тем самым как бы ушел из-под родительского догляда.

И все-таки мать решительно воспротивилась, когда он предложил забрать Зиновия из школы. И Ефим понял, не надо настаивать, она не уступит.

3

Так бы оно и было, если бы не…

Подходил к концу последний летний месяц. Зиновий готовился в школу, заботливо укладывая в сумку тетради, карандаши, чернилку-непроливашку и прочие письменные принадлежности, и каждое утро нетерпеливо подсчитывал, сколько же осталось еще до первого школьного дня.

В один из последних дней августа Липпа пришел с работы раньше обычного. Постоял какую-то минуту возле порога, потом, не замечая настороженных взглядов матери и братишки с сестренкой, прошел нетвердой походкой прямо к родительской постели и, как был, в рабочей одежде и сапогах, рухнул на нее. — Что с тобой?.. — спросила мать. Она уже поняла, что он смертельно пьян. Это ее напугало. Не потому, что пьян, а отчего пьян? Все сыновья прошли в свое время строгую отцовскую выучку, и никто в семье спиртного в рот не брал. Значит, приключилась беда и не малая… Какая же?

— Что с тобой, сын?

Липа, лежавший ничком на постели, уткнувшись головой в подушку, с трудом повернул к матери лицо и не внЯтно пробормотал:

— Пропадаю за этого… прохвоста… Откупился братец. А мне за него мантулить… служить, как медному котелку…

— Что стряслось? Толком скажи, — упрашивала мать.

— Толком! — истошно закричал сын, оторвав голову от подушки. Потом снова ткнулся в нее лицом и захрипел, с трудом проталкивая слова: — Забрали… в солдаты забрали…

Правая рука его до полу свесилась с кровати. Он сжал пальцы в кулак и что было сил хватил кулаком по полу.

Мать уже все поняла.

Год назад пришел срок призываться старшему — Ефиму. Но у него, ко всеобщему удивлению, отыскалась какая-то болезнь, о которой до того ни сам он, ни тем более кто другой даже и не подозревали.

Точнее сказать, болезнь у него отыскали врачи. Хозяин механической и слесарной мастерской в Уланском переулке хорошо ладил с приставом полицейской части. И по его просьбе пристав сообщил воинскому начальнику, что Ефима Литвина «в интересах пользы дела» следовало бы отставить от призыва. Воинский начальник уважил представление полицейского начальника, и у подлежащего призыву новобранца обнаружилась внезапно болезнь, категорически препятствующая прохождению воинской службы.

Хозяин механической и слесарной мастерской отнюдь не но доброте душевной вызволил Ефима от солдатчины. Была у него своя корысть. Первое дело — мастер, как говорится, золотые руки, самую тонкую работу ему, только ему. Второе — примерного и трезвого поведения; к хозяину почтителен, но и себе цену знает. И третье — может, самое первостатейное — дочка хозяйская, девица на выданье, глаз положила на доброго молодца и, можно сказать, сохнет по нему.

Словом, хозяин начал уже присматриваться к молодому механику как к будущему зятю. Парень умом не обижен и дело знает. Такому вполне можно со временем и мастерскую доверить…

Если бы Ефима забрали в прошлом году, то теперь второй брат остался бы единственным кормильцем в семье Литвиных и ему, по закону, вышла бы льгота от призыва на военную службу. Теперь же льготы ему не полагалось.

Потому и гневался он на старшего брата. Укрывшись от воинской службы, Ефим тем самым вольно или невольно обрек на солдатчину своего погодка.

Матери понятна была причина озлобления сына. По-своему он был прав, и не могла она осудить его. Но и Ефим был ей таким же сыном. Все одно как два пальца на одной руке, который ни ушиби, одинаково больно…

Подошла к постели, присела у изголовья, поправила голову сына на подушке, сказала тихо, жалеючи: