Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Я обратила внимание на важность хороших манер еще в самую первую свою поездку, вместе с Киккой: так, малознакомым людям она говорила «salve»[46], а не «ciao»[47]. Она научила меня правильному обращению к людям, объяснила разницу между «lei[48]» и «tu[49]» и рассказала, что в старину использовалось еще более формальное «voi»[50] – а на юге эта форма в ходу и по сей день. Я поняла разницу инстинктивно, благодаря сходству с иранской культурой – я всегда использовала вежливую множественную форму, когда обращалась к родителям, в знак уважения.

Войдя, я поняла, почему она в темных очках даже дома – квартира была ослепительно-светлой. У меня еще сильнее разболелась голова.

– Давай, tesoro, – сказала Анто. – Надень их обратно, – указала она на мои очки. – Хотя бы пока мы не попьем кофе.

Она засуетилась на кухне, попутно рассказав, что мать ушла на рынок за продуктами к обеду. Я смотрела, как она аккуратно засыпает кофе в кофеварку, объясняя через плечо, что именно делает. Антонелла сказала, что нельзя переполнять кофеварку и набивать ее кофе слишком плотно, нельзя заливать в нее горячую воду, кофе варить нужно на слабом огне, но самое главное – как только кофеварка забулькает, ее нужно немедленно снять с огня. Хоть кофе и был для Антонеллы священным ритуалом, она спешно предупредила меня, что не умеет и не любит готовить.

– К счастью, la mamma взяла это на себя – а то бы я умерла!

Антонелла сервировала кофе на маленьком серебряном подносе, поставив одинаковые крошечные чашечки из тончайшего фарфора и такие же блюдца, маленькую серебряную сахарницу с такими же крошечными щипцами; у каждого блюдца лежала крошечная ложечка, из того же набора, что и сахарница. Разлив горячий черный кофе по чашкам, Антонелла поставила поднос на стол.

В этот момент я поняла: какой бы богемной ни была итальянка, есть правила, которые она никогда не нарушит. Например, никогда не нальет кофе в большую чашку, плюхнув ее бесцеремонно прямо на стол.

Входная дверь щелкнула, когда я допивала вторую чашку – это пришла la mamma. Низенькая, коренастая женщина – типичная тосканка, – она начала говорить еще до того, как вошла в квартиру. На ней было плотное серое пальто из буклированной пряжи, шляпка в тон на коротких волосах. Я подскочила, быстро снимая очки, и пожала ей руку, а Антонелла представила нас друг другу. La mamma поцеловала меня в обе щеки, прижав к своей пышной груди, затем сняла пальто и шляпку и повесила в шкаф у входной двери, взбив волосы перед зеркалом в прихожей. Эта женщина с оливковой кожей и темно-русыми волосами, в темно-синих брюках и практичных туфлях, которые она тут же переобула в шлепанцы на высокой танкетке, была совсем не похожа на свою гейшеподобную дочь. Одета она была скромно, и в то же время брошь на ее кашемировом свитере и золотые сережки в тон указывали на то, что собственный внешний вид ей небезразличен. Это видно было даже по тому, как она завязывала фартук, попутно прогоняя нас, чтобы не мешали.

Антонелла отвела меня в свою спальню, из которой открывался вид на Пьяцца Санта-Кроче. Обстановка комнаты была лаконичной и стильной, как сама Антонелла: белые стены и несколько предметов очень хорошей черной мебели. В углу стояла заправленная кровать, в другом конце комнаты – письменный стол, у стены – черный кожаный диван и кресло-куб Ле Корбюзье. В обрамлении двух больших створчатых окон был виден мраморный фасад базилики Санта-Кроче, с изысканным орнаментом вокруг входной двери, похожим на кружевную ленту ручной работы. На просторных ступенях суетилась толпа народу.

– Ах да, церковь, – легко произнесла Антонелла. – Любая картина на стене – это оскорбление Храму итальянской славы.

Анто переехала к матери после смерти отца, пять лет назад – «потому что никто не любит одиночества, tesoro. Не то чтобы она во мне особенно нуждалась…», – и она рассказала, что, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, la mamma, благодаря своему жизнелюбию, всегда находила себе занятие: каждое утро она ходила на рынок, каждый день готовила для них обеих, а в воскресенье вечером ходила на танцы.

– По-моему, у нее есть жених, – шепнула мне Антонелла, вставая рядом у окна. – Она не признается! Но я кое-кого подозреваю. Взгляни-ка вон туда!

Она указала на низенького мужичка, сидящего на одной из каменных скамеек, стоявших по периметру площади. На нем была клетчатая рубашка и плоская шляпа, руки были сложены на коленях.

– Смотри, он всегда там, когда она только приходит домой или, наоборот, куда-то собирается, – продолжала шепотом Антонелла. – Я думаю, он провожает ее, а потом садится, чтобы перевести дух…

– А ты ее спрашивала? – Я выглянула в окно, с удовольствием наблюдая за таинственным маминым поклонником.

– Да, но она не хочет говорить! – Анто рассмеялась, и я подхватила ее смех, втайне надеясь, что, когда мне стукнет семьдесят, на свете еще останутся мужчины, желающие проводить меня домой.