Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Мы с Антонеллой накрыли на стол, а la mamma поставила ирис в высокий тонкий кувшин. Он был бледно-лиловым, с крупными лепестками, похожими на языки. Мама объяснила – а Антонелла перевела, – что ей удалось найти первый флорентийский ирис, распустившийся у стен базилики.

– Giaggiolo[51], – произнесла она по слогам тосканское название и объяснила, что лилия, символ города, присутствующий на всех муниципальных знаках, даже на дорожных барьерах и люках, на самом деле giaggiolo. – Они растут здесь повсюду, а как пахнут! – Она протянула мне цветок понюхать. – В апреле и мае город весь в цвету…

На первое был густой сытный суп. Я увидела, что Антонелла добавила в свою тарелку масла, и повторила за ней, потом перемешала. Суп был приготовлен из крупно порезанных овощей, зеленых листьев, белой фасоли и еще чего-то – я никак не могла понять чего.

– Хлеб! – победно воскликнула la mamma.

Антонелла пояснила: они поспорили, что я не угадаю.

– Это риболлита, традиционное тосканское блюдо.

– Видишь ли, cara[52], – объяснила Антонелла. – Тосканская кухня, что называется, la cucina povera[53]. Большинство блюд – крестьянская еда, которую готовят из всего, что есть под рукой, чтобы не оставалось отходов. Она очень приземленная, без изысков…

La mamma возмущенно пожала плечами, и Антонелла стала быстро переводить:

– Когда продукты качественные, как у нас, их не нужно заглушать разными соусами, сливками, маслом. Как французы… – Она неодобрительно скривилась.

La mamma объяснила мне, что риболлиту готовят заранее, с вечера, чтобы вкус настоялся.

– Чем дольше стоит – тем вкуснее!

Это было одно из тосканских блюд, где использовался местный вид хлеба, который становился каменным через день или два, – это я поняла по маленькой буханке, как-то отложенной для меня пекарем.

– Никаких консервантов, cara, – продолжала Анто. – Как тосканские женщины. Никакого ботокса, не то что римлянки! Только естественная красота! – И они с матерью звонко рассмеялись.

С каждой ложкой риболлиты в меня как будто вливалась жизненная энергия – словно это было лекарство. Я последовала совету la mamma не есть слишком много: впереди еще была паста.

– А пока готовится паста, мы попробуем вот это. – La mamma поставила на стол корзину с идеально круглым розовым редисом – первым в этом сезоне и, по ее словам, отличным.

Мы принялись есть его без заправки и в благоговейной тишине, нарушаемой лишь хрустом. Редис был таким острым, что глаза у меня заслезились. La mamma была права: он заслуживал того, чтобы считаться отдельным блюдом.

Потом la mamma принесла блюдо с пастой. Длинные спагетти вперемешку с ярко-зеленым горошком и растопленным пармезаном. На отдельном блюде лежал салат-латук и нут. За столом снова наступило благоговейное молчание. После второй перемены блюд, когда мы все доели, la mamma посмотрела на меня и подмигнула:

– Ты замужем?

– Нет, la mamma! – ответила за меня Анто. – La Камин одинока, как и я.

Мое имя она произнесла как Хамин, по-флорентийски превращая к в х. Я раздулась от гордости, почувствовав себя настоящей флорентийкой.

– Allora, non vi preoccupate[54], – сказала la mamma и пустилась рассказывать о своей подруге, недавно отметившей восьмидесятилетие.

Однажды ее партнер по танцам, вдовец, зашел к ней утром в гости и предложил себя в подарок – «день любви, пока мы еще не совсем состарились, чтобы все забыть», – и она приняла.

– Это был лучший секс в ее жизни, – деловито заключила la mamma. – Так что не переживай, всему свое время. Даже в моем возрасте еще есть шанс! – Она звонко расхохоталась и пихнула локтем Антонеллу, которая пристально на нее посмотрела.

– Во всяком случае, cara, – с усмешкой ответила Антонелла, – теперь у нас хотя бы появилась надежда.

По дороге домой я размышляла над мамиными словами. В самом деле, не было нужды торопить Беппе. Ведь секс я могла найти повсюду – стоило только захотеть. И он вполне мог стать лучшим сексом в моей жизни. Возвращаясь домой по извилистым улочкам, ставшим такими знакомыми, я увидела свисающие с балконов и стен глицинии и, пройдя наискосок через Пьяцца Демидофф, очутилась в зарослях лиловых кустов, чей сладкий аромат заглушал вонь от собачьей мочи. Эти цветы с четырьмя лепестками были так прекрасны, что я сорвала парочку и понесла домой, уткнувшись в них носом. Приглядевшись, я увидела длинный стебель бледно-лавандового ириса, прямой, как меч, в окружении листьев-лезвий. Весна пришла. La mamma была права: всему свое время.