Белое солнце России. Белая армия и Православие

Неудачное наступление на Москву, борьба с кубанскими самостийниками, сложные взаимоотношения с Врангелем, недоверие некоторых соратников, неустроенный тыл, наконец, ужас новороссийской эвакуации. Много претерпевший за эти месяцы, надломленный – но не сломленный – морально Главнокомандующий передал власть Врангелю и навсегда покинул Россию. Надо заметить, что незадолго до этого барон оставил Россию, окончательно порвав с Главнокомандующим. Они обменялись обличительными письмами. Впрочем, послание Врангеля было эмоциональнее и гораздо грубее, в чем сам барон спустя годы признавался.

Армии Деникина проиграли. Да, он был верующим христианином, да, он поддерживал деятельность Церкви на освобожденной территории, но в то же время он не объявил крестовый поход против большевизма. Почему? Ведь крестный путь самого генерала и его армии – это еще не религиозная борьба. Думается, Главнокомандующий понимал, что апеллировать к православным чувствам простого народа бессмысленно, потому что они атрофированы. И генерал имел основания так думать. Ведь, пробираясь из Быхова на Дон осенью-зимой 1917 года, он вплотную соприкоснулся с русским народом и, как сам потом написал, ужаснулся от того, что увидел.

…Вагоны забиты до одури и головокружения человеческими телами, люди теснились на площадках и тормозах. Простаивая подолгу на продуваемых узловых станциях, в самой гуще революционного народа и солдатской толпы, генерал, подняв повыше воротник пальто, всматривался в лица людей. Впервые он так близко соприкоснулся с революционной стихией, в которую словно вернулся страшный дух разинщины и пугачевщины, русской вольницы – бесшабашной и дикой.

За время долгих стоянок и переездов Деникина, всем своим обликом (он был одет в штатское) напоминавшего средней руки буржуа, толкали и ругали, иногда злобно, иногда так – походя, но, главное, на него никто не обращал никакого внимания. И долгими часами пролеживая на верхней полке холодного и заплеванного вагона, под монотонный стук колес и матерную брань, он всем своим существом ощущал разлитую повсюду безбрежную ненависть – и к людям, и к идеям, вообще – ко всему. Это была какая-то ненависть ради ненависти и злоба ради злобы. Ей нельзя было найти даже рационального объяснения. Просто человек, совлекши с себя образ Божий, возревновал об образе зверином.

Потом уже, в Ростове, вспоминая о том ужасном времени, Деникин говорил своему другу и начальнику штаба генералу Романовскому:

– В этом своем зверином образе, пропитанном злобой, люди испытывали патологическую ненависть ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек.

Романовский слушал молча и не возражал, собственно, он столкнулся с тем же самым, пробираясь на юг вместе с генералом Марковым.

– Понимаете, Иван Павлович, – продолжал Деникин, – я видел, что психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни; царило одно желание – захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая дважды большее жалованье, «только ручкой вертит».

Генерал на минуту замолчал, потом продолжил:

– Я вот, помню, однажды в вагоне услышал, как какой-то молодой кубанский казак в грязной и мятой черкеске развязно спорил со станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться: «Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано или там что, не хуже всякого офицера могу».

Но это еще было не самое страшное. Однажды, вспоминал Деникин, какой-то полуинтеллигентного вида солдат, обращаясь к лузгающей семечки и дышащей самогонным перегаром толпе, произнес, откровенно пародируя проповедь в сельской церкви:

– Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеняя себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.