Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Наконец, последней из важных фобий, которые сегодня нельзя не заметить в России, является панический страх перед альтернативными мнениями, разными точками зрения, любой протестной активностью. Несмотря на то, что в стране в настоящее время нет оппозиции в собственном смысле этого слова[959], а существует в лучшем случае лишь разрозненное движение несогласных и недовольных, власть панически боится его развития. Мы не будем сейчас касаться всех причин такого положения дел, но отметим, что в российском политическом дискурсе в последние годы появилось особое, малоопределенное понятие «власть», которое существенно деперсонифицирует конкретных людей, ответственных за то или иное принимаемое решение. Параллельно происходил и продолжается необратимый процесс сакрализации понятия «государство», которым сейчас обозначается (причем вполне сознательно) не аппарат управления, а некая высшая сущность, выступающая демиургом по отношению к обществу[960]. Соединение в общественном дискурсе понятий «власти» и «государства» выглядит еще одним шагом в сторону утверждения имперской формы правления в современной России: по мере того, как из всей этой словесной эквилибристики исчезает упоминание собственно управленческих функций, оказывается, что критика «государства» идентична измене таковому, а в силу тождественности государства и власти этот же подход распространяется и на отдельных «представителей власти». В результате гармонично выглядит недавно введенная ч. 3 статьи 20.1 Кодекса об административных правонарушениях, предусматривающая штрафы и даже арест за «распространение в информационно-телекоммуникационных сетях информации, выражающей в неприличной форме… явное неуважение к обществу, государству, официальным государственным символам Российской Федерации, Конституции Российской Федерации или органам, осуществляющим государственную власть в Российской Федерации»

[961], аналоги которого сегодня встречаются в основном только в монархиях[962]. В России «величество» подменяется кастой служителей «государства», и аппарат подавления общества становится выведенным из-под его контроля (один из авторов полагает, что мы имеем дело с часто свойственным империям концептом строго сословного общества[963]

).

Имперское по своей природе отождествление «государства» и власти делает невозможным формирование в России современного общества. С одной стороны, оно предполагает отсутствие реальных демократических процедур, так как последние как раз и ориентированы на поступательную смену одной власти другой в рамках одного и того же государства (в данном контексте естественно напомнить и новацию с «обнулением» сроков пребывания в должности президента Российской Федерации после принятия поправок к Конституции, открывающую В. Путину путь к пожизненному президентству[964]). Проблема с выборами, обостряющаяся в России с каждым электоральным циклом, обусловлена именно этим: даже самая малозначительная смена персоналий во власти рассматривается «элитами» как катастрофа «государства», и поэтому свободные выборы de facto воспринимаются как антигосударственная деятельность, как своего рода попытка заговора или переворота

[965]. С другой стороны, в таком «государстве» не может быть иной власти, кроме олицетворяемой «государевыми людьми», — и это является приговором правовому порядку как таковому, ведь суд в современных обществах действительно является властью (можно даже не напоминать, что, например, решение Верховного Суда США по делу Brown v. Board of Education of Topeca, а не 14-я поправка к Конституции, установило равноправие граждан вне зависимости от цвета кожи[966]). В российском случае независимость суда невозможна просто потому, что «власть не может быть неправа»[967]

, — иначе, как полагают приватизировавшие ее политики, пошатнется вся конструкция государственности, что «по определению» недопустимо и вредно.

Современная российская имперскость — и это подтверждается присутствующими в сознании как элит, так и народа фобиями — имперскость «обороняющаяся»; она стремится не утверждать новые нормы (что входило в планы многих строителей империй — от Александра Македонского до Наполеона), а сохранять предшествующие в возможно более примитивном виде. И здесь мы переходим ко второй части параграфа — к оценке мифа как важнейшего инструмента легитимации отечественной имперскости и его места в жизни российского общества.