Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Во-первых, если в Западной Европе эпохи колониализма и империализма были разделены хронологически (хотя между потерей Тринадцати колоний и началом основной волны экспансии в Индии у англичан прошло около 15 лет, а между продажей Луизианы и вторжением в Алжир у французов — немногим более 25, но масштабные приобретения начались через 70–100 лет после спада первой волны) и сущностно (новая волна экспансии радикально отличалась по задачам и методам), однако при этом движителями процесса оставались те же государства, что и прежде (Великобритания, Франция или Португалия заметно не изменили своей субъектности с XVII по XIX век), в России нельзя не увидеть существенной разницы. За период, прошедший с середины XVII по вторую половину XVIII столетия, Россия сформировалась как единая держава; подданные империи от Риги до Камчатки воспринимались как «русские»; отношение к поселенческим колониям оставалось экономически «колониальным», однако политически они были частью огромного государства. Российская империя и Россия стали единым целым, и империалистические предприятия начала именно Россия, в то время как колониализмом раннего времени «баловалась» все же Московия. Государство, в пределы которого к началу XX века были включены Хива и Польша, Бухара и Финляндия, Карс и Порт-Артур, было Российской империей в совершенно ином смысле этого слова, чем империя, провозглашенная Петром I в 1721 г. Она была уже не Россией как империей, а империей, построенной Россией и вокруг России, — в то время как Британская или Французская империи оставались империями, созданными теми же Великобританией и Францией, только построенными ныне другими методами и в других регионах мира. Фактически в ходе российского имперского строительства у метрополии сменилась субъектность, что сделало отечественный опыт совершенно уникальным. Очень редко подобные, скажем так, ощущения прорываются в российской историографии наружу, хотя и в несколько гротескных формах: так, например, порой можно встретить термин «колонии Российской империи»[522] — понятие, которое применительно к европейским метрополиям, лишено всякого смысла. Отечественные историки используют этот термин прежде всего применительно к территориям, которые не состояли под юрисдикцией России к моменту краха Российской империи (Аляске, значительной части Маньчжурии, Порт-Артуру или Кикладским и Ионическим островам в Средиземноморье), а также к точкам, в которых российское присутствие было непродолжительным или же практически виртуальным (Бейруту в 1773–1774 гг., Гавайям в 1819–1820 гг., Джибути в 1889 г. и т. д.[523]). Между тем, строго говоря, «колониями (точнее, протекторатами и доминионами) Российской империи» были и Финляндия, и Польша, и некоторая часть Средней Азии — все территории, которые были завоеваны имперской Россией, а не превращавшейся в Россию Московией, и сохраняли определенное время элементы формального самоуправления, не превратившись в российские губернии.

Во-вторых, империалистические «приключения» России сыграли уникальную роль в становлении ее идентичности — еще менее национальной и еще более имперской. В отличие от западноевропейских метрополий, Московия и ее колонии, сложившиеся в Россию как империю, на протяжении последующих 200 лет оказались вовлечены в захватнические войны, которые Россия вела от своего имени. Во время кампании в Средней Азии малороссы составляли до 20 % численного состава армии, а в войсках, освобождавших Болгарию в ходе «русско»-турецкой войны 1877–1878 гг., их было не менее половины[524] (заметим: в истории Британской империи также известны многочисленные эпизоды, в которых армии, составленные из представителей одних колоний, помогали усмирять восстания в других или участвовали в локальных конфликтах[525], однако их масштабное участие в расширении имперского пространства не слишком заметно). Позднее, и мы это уже отмечали, колониальные войска довольно активно использовались в Европе во времена Первой мировой войны, а также на разных театрах военных действий в годы Второй, — но во всех случаях речь шла опять-таки скорее о защите империй, чем о расширении их границ. Все это мы говорим сейчас для того, чтобы обратиться к очень важной черте российской «Второй империи»: в ней фактически сложилась не «полярная» структура метрополии и периферии, а своего рода «матрешечная» система, в которой существовала метрополия (преимущественно русские территории между линией Санкт-Петербург — Смоленск — Ростов/Екатеринодар и Уралом), земли «расширенной России» (Малороссия и Белоруссия) на западе, поселенческие колонии (зауральские территории, а также колонизированный Северный Казахстан) на востоке и военные владения, ставшие плодом империалистических войн (от Польши до Кавказа, от Финляндии до Туркестана). В этой ситуации имперская идентичность стала естественным образом использоваться для консолидации населения России как империи в его противопоставлении новым подданным.