Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Во-первых, это основной «пространственный вектор» экспансии. Во времена «первой волны» (т. е. до середины XVIII века) можно (пусть и с некоторой условностью, которая вызвана прежде всего присутствием Южной Америки) говорить о том, что этот вектор был сориентирован по линии «восток — запад». Имея в центре перенаселенную и давно поделенную Европу, колонисты и правительства метрополий двигались прежде всего на освоение малонаселенных, но богатых необходимыми ресурсами территорий в пределах своих «географических зон», если так можно сказать. Британцы и французы осваивали Северную Америку, испанцы — Центральную и Южную, португальцы — Бразилию, русские — Сибирь и побережье Тихого океана. Конечно, страны, доминировавшие на море, создавали свои опорные точки практически везде: имелись также явные исключения вроде голландской Ост-Индии, однако следует заметить, что такие колонии возникали как результат не государственной экспансии, а упрочения влияния торговых компаний (в частности, национализированной в 1800 г. голландской Ост-Индской компании[502]). Однако в большинстве своем территории, которые осваивались европейцами, были хотя и отдаленно, но похожи на исторические зоны расселения европейских народов — иначе говоря, можно было предположить, что в большинстве случаев сюда приходили всерьез и надолго. Напротив, в период «империалистической» экспансии пространственный вектор сместился очень резко и за очень небольшими исключениями приобрел направление «север — юг». На первое место вышла не столько потребность в завоеваниях, сколько их возможность: ко второй половине XIX века промышленная революция практически сняла вопрос о перенаселенности Старого Света и сложностях выживания там; в то же время следует заметить, что гигантские приобретения, сделанные имперскими метрополиями во второй половине XIX столетия, не принесли им богатств, даже отдаленно сравнимых с тем, как обогатили испанскую казну золото ацтеков или инков, а российскую — поступления от сибирской пушной торговли. Колониальные товары — такие, как пряности, ценные породы дерева, шелк или каучук — не могли к этому времени быть основой европейской экономики; при этом технологический прогресс требовал достаточно серьезных вложений в новые владения (на протяжении второй половины XIX столетия британцы построили в Индии больше железных дорог, чем к середине ХХ века имелось на их собственном острове[503], а инвестиции в колонии составляли от 27[504] до 48 %[505] в общем объеме французских и британских зарубежных капиталовложений накануне Первой мировой войны). И хотя французы отличали, например, Луизиану и Канаду как сolonie de peuplement от Индокитая и Камеруна как colonie d’exploitation économique, сама эта «хозяйственная эксплуатация» была достаточно странной: европейское доминирование приносило порой страшные страдания населению захваченных территорий, однако оно практически никогда не меняло радикально хозяйственного положения метрополий. Эксплуатация, таким образом, шла «по полной программе», а вот ее экономика оставляла желать лучшего. Drang nach Süden оказался во многом ошибочным выбором для европейцев, но понято это было не скоро, так как логика геополитического соперничества продолжала подталкивать к новым агрессиям.