Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

Я не мог прогнать из памяти один образ: эта комната, с ее слабыми лампочками, низким потолком, по которому тянулись трубы, и желтоватой штукатуркой, напоминала мне здание почты, телеграфа и телефона в Сараеве. Во время боснийской войны его разделили на части временными перегородками и вселили миротворцев ООН – солдат разных национальностей. Почтовое здание стало царством коек, деревенских душей и солдатских пайков. Если быть вполне честным, я должен сказать, что те миротворцы были устроены лучше.

Я поставил рюкзак на выделенную мне кровать. Хрупкие пружины матраса слегка прогнулись, и я представил, как низко матрас опустится под моим телом. Кровать снизу занимал велосипедист, который в это время сидел на ее краю и смазывал свои мозоли какой-то помадой. Трудно сказать, что пахнет хуже – ступни велосипедиста или коричневая мазь, которой он их натирал.

«Доброго Пути!» – сказал он мне. Это приветствие было не слишком уместным, поскольку в этот момент меня ждал всего лишь путь до матраса верхней кровати. Он произнес эти слова немного в нос, и на этой основе я сделал два предположения – что он немец (это мне было безразлично) и, главное, что он принадлежит к огромному не знающему границ братству храпунов.

Я решил использовать остановку в этой гостинице хотя бы для того, чтобы принять душ. Санузел был спрятан в другом углу здания и освещен также плохо. Чтобы паломники не тратили слишком много воды, вместо кранов были установлены кнопочные выключатели. Сильно нажав на металлическую кнопку, – а когда ладони намылены, это невозможно, – человек заставляет течь маленький водопад теплой воды, который почти сразу иссякает. Никогда я не видел такого сложного устройства для экспериментов по искусственному созданию воспалительных процессов в легких. К счастью, за несколько минут своей тюремной жизни я уже приобрел свойственный всем заключенным дух непослушания. Поэтому я придумал способ, как не дать опуститься кнопке с помощью ватного тампона, один край которого косо срезан. Говорю вам об этом на всякий случай: вдруг судьба доведет и вас до таких крайностей.

Теперь – умытый, выбритый, с чистыми зубами – я нашел в себе достаточно сил, чтобы обдумать свой побег.

Я оделся и пошел в большую комнату, чтобы попытаться вернуть креденсиаль. Эта книжка уже была полна драгоценных штампов, и я ею гордился. По мере того как ты движешься вперед по Пути, питание этого драгоценного документа отметками почти становится самоцелью. Так что я никак не мог оставить его здесь, убегая. Комната показалась мне просторной и светлой по сравнению с темными узкими коридорами, откуда я вышел. За огромным столом, в одном из его концов, торжественно восседал мужчина зрелых лет, с проницательным взглядом; вид у него был суровый. Я сразу понял, что это отец принимавшего меня мальчика – другими словами я не смог бы его описать. Своим поведением он ясно давал понять, что он владыка этого места. Каждый, кто входит сюда, должен оставить свою волю у входа вместе с башмаками и подчиниться воле этого гуру. Он задал мне вопросы на нескольких языках, хотя держал в руке мой креденсиаль и потому знал, что я француз. Я понял: он хотел показать, что его владения, как империя Александра Македонского, простираются до края мира и что он много повидал на своем веку.

– Парижанин? – спросил он наконец.

Я мог лишь признать этот очевидный факт: мой адрес был написан крупными буквами в креденсиале.

– Я тоже когда-то жил в Париже, в квартале Пасси, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Это красивый квартал, – достаточно глупо заметил я.

– Квартал богатых людей! Но я не был богатым. Я жил в комнате для прислуги.

Ради приличия я собирался ответить: «У вас, наверно, был хороший вид из окон», но подумал о седьмых этажах без лифтов и придержал свой язык, смутно почувствовав, что хозяин гостиницы может принять эти слова за иронию.

– И вы тоже живете в красивом квартале, – продолжал он, второй господин после Бога. – Но уж точно не в комнате для прислуги…

Я переминался с ноги на ногу. Положение было серьезней, чем я опасался. Великий дух этого места явно не отличался сдержанностью, принятой у паломников, и хотел знать все. А если его допрос затянется надолго, я могу в конце концов признаться в таких недостатках, которые он мне не простит. Я представил, как может на него подействовать слово «врач» или «писатель», и вспомнил своего деда. Когда дед прибыл на место своей ссылки в 1943 году, его жизнь зависела от того, сумеет ли он понравиться своим тюремщикам. Это сравнение придало мне решимости, и я измерил разницу между его положением и моим. Дед был в плену, и тогда была война. А я, насколько мне известно, еще свободен, и Сан-Висенте-де-Баркеру, в отличие от Сараева, никто не бомбит. Я почувствовал прилив гордости, который вернул мне силу духа.

– Я бы хотел получить обратно мой креденсиаль.