Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

Разумеется, по некоторым признакам я понимаю, что Путь продолжает работать в глубине моего сознания. Не случайно я, вернувшись, написал историю Жака Кёра. Дом, где он родился, стоял на одном из Путей святого Иакова, по-французски Жака, и он в течение своего детства видел проходивших мимо жаке. Поскольку он тоже носил имя Жак, он горячо желал сходить на поклонение святому Иакову, хотя жизнь и не дала ему на это свободного времени. Описывая его прекрасную жизнь и средневековые Пути, я чувствовал себя почти так, словно надевал мочилу для нового путешествия, на этот раз словесного. Жак Кёр, как паломники, идущие в Компостелу, узнает, что такое свобода, когда теряет все. А поскольку до этого он приобрел и деньги, и власть, и роскошь, – это принесение всего в жертву придает его судьбе своеобразное величие, которое не чуждо духу Пути.

Однако все это – лишь косвенное и смутное влияние. Само же паломничество быстро стало для меня далеким воспоминанием. Когда я писал книгу «Великий Кёр» и собирал для нее каплю за каплей философский сок паломничества, я думал, что ради этого сока раздавил все отдельные минуты, из которых состояло мое путешествие. Короче говоря, от Пути у меня осталось лишь обобщенное и не слишком ясное знание, приобретенное на нем. Оно упоительно и драгоценно, но мне трудно было бы дать ему определение. Я думал, что все забыл.

А потом, в один снежный день в Шамони, во время завтрака я заговорил о своем паломничестве с двумя моими друзьями-издателями. Мари-Кристина Герен и Кристоф Рела, которые являются душой издательского дома «Герен», страстно любят горы. Они заинтересовались моим путешествием и задали мне тысячу вопросов – те, которые они задают альпинистам, вернувшимся из похода. Я ответил им и вспомнил много забавных историй. Это была одна из тех бесед, которые рождаются в горах за белым вином в теплой хижине, особенно если снаружи мороз. В конце завтрака мои собеседники посоветовали мне записать эти воспоминания, я согласился, но в душе негодовал. Я шел по этому Пути не для того, чтобы рассказывать об этом! Я ничего не писал ни на Пути, ни по возвращении с него. Я хотел пережить все это без всяких «взглядов с расстояния», без необходимости составлять отчет даже для себя самого. И когда я на каждом этапе видел паломников, лихорадочно записывавших что-то, я их жалел.

Но вот среди этой морозной зимы, среди белого пейзажа, по которому я шел в тот день, возвращаясь к себе домой, ко мне стали возвращаться образы сияющего неба и грязных тропинок, одиноких придорожных алтарей и морских берегов, в которые ударяли волны. Путь просыпался в моей памяти как узник в тюрьме, стучал в ее стены и звал меня. Я начал думать о нем и писать, и постепенно вернулось все.

Ничто не исчезло. Думать, что такое путешествие – всего лишь путешествие и что его можно забыть, словно засунуть в ящик, – ошибка или удобный самообман. Я не смог бы объяснить, как действует Путь и что он представляет собой на самом деле. Я только знаю, что он живой и что о нем можно рассказать только все сразу, так же как я прошел его весь целиком. Но даже так в рассказе нет чего-то главного, и я это знаю. Именно поэтому я скоро снова пойду по нему – и вы тоже.