«Бежали храбрые грузины»

Зато приходится отметить, что речь идет о противостоянии не «демократии и диктатуры», а двух диктатур, одной (меньшевики) старого типа и другой (большевики) нового. Методы при этом были примерно одинаковы. Большевики, как известно, стартовали в реальную власть, расстреляв январские демонстрации рабочих в Петрограде, а позже «огнем и мечом» искореняли все, что считали контрреволюцией и «буржуазным национализмом», не останавливаясь перед вторжением в самопровозглашенные «национальные государства». Меньшевики сделали то же самое месяцем позже, в первый же день работы Закавказского Сейма, когда «Чхеидзе держал речь под аккомпанемент ружей и пулеметов, трещавших тут же недалеко от дворца», а затем, вполне в стиле Ильича, давили «реакционный национализм» на окраинах, опять-таки не упуская случая попытаться куда-нибудь «принести демократию». Собственно говоря, печальные рассуждения современных грузинских историков, хотя бы той же «группы Вачнадзе», об «убийстве большевиками грузинской демократии» вдребезги разбиваются при минимальном экскурсе в историю хоть сколько-то сходных с Грузией в социально-экономическом плане европейских регионов того времени (Португалия, Испания, Албания, Болгария, Италия и т. д.). Где «демократизация», в каких бы формах они ни шла, рано или поздно оборачивалась – опять же в разных формах – естественным установлением жестко авторитарных, а то и вообще тоталитарных (фашистских) режимов.

Шайка-лейка

Более того, «чистой политикой» дело не ограничивалось. Позиционируя себя как «классических социал-демократов европейского типа», меньшевики таковыми ни на копейку не являлись, что бы при этом сами о себе не думали. Просто потому, что для установления «классической социал-демократии» в тогдашней Грузии не имелось ни малейшей опоры. Ни продвинутого рабочего класса, то есть мощных тред-юнионов, ни развитого среднего сословия, ни хотя бы серьезного фермерства не существовало. Была лишь огромная масса взбаламученного социальными катаклизмами традиционного населения (крохотный рабочий класс, в общем, не в счет) – и оседлавший волну интеллигентский «бомонд», подстегивавший массы красивыми, но совершенно фантастическими лозунгами, однако решительно неспособный (вспомним хотя бы, как буксовала земельная реформа) претворить их в жизнь. Недаром же с момента возникновения власть меньшевиков, как мы уже видели, неуклонно дрейфовала от «классической социал-демократии» к странному симбиозу идей Маркса, которого Жордания считал учителем, и Чавчавадзе, которого учителем не считали, но на статьях которого, тем не менее, росли.

То есть, о чем уже говорилось, к «национал-социализму».

К тому самому. Пусть и в зародыше, но все-таки.

Зато большевики, общаясь с упомянутой массой (алчущими земли крестьянами, только-только врастающими в город фабричными «пред-пролетариями», люмпенами, «пробуждающимися малыми нациями»), чувствовали себя, как рыба в воде. Влияния в «безусловной» Грузии они, в сущности, не имели лишь потому, что прочно, начиная с весны 1918 года, сидели в подполье. Выход на свет автоматически означал начало «большого пути» в народ. Что, кстати, прекрасно понимали и в Москве, где ничуть не сомневались в том, что яблочко очень скоро упадет к ним в руки само, и в Тифлисе, где легализованных «идео-кузенов» практически мгновенно начали сажать. Между прочим, вполне по делу, поскольку заняться легальной парламентской борьбой, отказавшись от курса на вооруженное восстание, большевики не могли. Да и не собирались – превращаться в еще одних меньшевиков, только второй свежести, не имеющих никаких шансов на власть, в их планы вовсе не входило. Еще и в силу специфики, так сказать, партийного строительства в местных условиях, где круг «этих революционеров» был невероятно узок.