Блокадные будни одного района Ленинграда

«Началась ломка сложившихся годами отношений, жизненный уклад, а главное, характеры людей, менялись с быстротой пролетевшей кометы. <…>

Уклонистов прибирали к рукам спецорганы. Мы менялись, как хамелеоны, в зависимости от происходящих событий и места нашего нахождения. Никто уже никому не доверял.

Страх распускал свои длинные щупальца по телу, сознанию, по каждой клеточке наших недозревших молодых душ. Мы начали бояться всего: быть убитым при артобстреле, бомбежке, погибнуть от холода, пожара, быть арестованным по доносу. <…>

Болтунов вылавливали и строго наказывали. Конфисковали все радиоприемники. Стало понятно: не болтай, не говори, что видел.

Все стало секретным. Страх зажал нам рты покрепче любого замка» (из воспоминаний А.А. Шмидта)[352].

4 августа 1941 г. первый секретарь Кировского райкома ВКП(б) направил письмо начальнику районного отдела НКВД письмо. Оно состоит из двух абзацев. В первом секретарь райкома сообщал, что им получены документы от конкретных должностных лиц. На этом бы и остановиться. Но нет: секретарь райкома счел должным добавить второй абзац:

«Быв[ший] управделами судов Кировского района Зимлинг в начале июля арестован органами НКВД, в связи с этим обращаем внимание на покровительство и доверие ему со стороны уполномоченного НКЮ по г. Ленинграду РЫХЛОВА И.А. …». И после фамилии (чтобы облегчить поисковую работу органам госбезопасности) добавил район и адрес проживания уполномоченного Наркомата юстиции[353].

Чтобы понять (хотя бы приблизительно), почему этот человек поступил в августе 1941-го так, надо перенестись немного назад, в 1937–1938 гг.

Именно тогда, «под лозунгом борьбы с „врагами народа“ откровенно воплощались намерения доверенных лиц Сталина в Ленинграде – Жданова, Заковского, Щербакова и других – убрать не только „кировцев“ и „зиновьевцев“, но и обюрократившихся чиновников <…>.

Партийно-советское и хозяйственное чиновничье, и особенно его криминальная часть уже давно были готовы к подобным ударам системы, их породившей. В ситуации, когда эта „замороженная“ система вдруг отказала им в теплоте прежних компромиссных взаимопониманий, многие аппаратчики включили запасные варианты выживания, проявив недюжинные способности в добровольном стукачестве на своих коллег и подчиненных, а также негласном выполнении функций агентов и осведомителей органов милиции и госбезопасности»[354].

В начале 1939 г. личные рабочие дела агентов и осведомителей – работников партийных, советских и хозяйственных организаций были уничтожены. Но, как видно, привычка или опыт никуда не делись…

Кстати, этот же первый секретарь райкома через полтора года произнесет с трибуны перед участниками партактива: «Суровые дни выпали <…> и на славную Ленинградскую партийную организацию, руководимую нашим любимым тов. ЖДАНОВЫМ, безотлучно находящимся здесь в Ленинграде. Он вместе с нами переносит все наши невзгоды, тяжелые дни, руководит нами и поддерживает нас, когда нам было особенно трудно, своими советами»[355].

С начала июля 1941 г. усилилась работа подразделений милиции по выявлению граждан, нарушающих правила светомаскировки.

«Затемняли окна плотной, вощеной бумагой темно-синего цвета. Бумагу выдавали в домохозяйствах, по местам работы. Каждый вечер управхоз обходил дом. Увидев щелку света в окне, свистел в свисток, приказывал закрыть. Ослушался – приходила сразу милиция с дворником» (Т.И. Давыдова).

Из рапорта уполномоченного 13-го отделения милиции (ул. Курляндская, 37) начальнику отделения:

«Сообщаю, что 8/VIII 41 г. в 22 часа 10 м. Шерементьева А.Н. проживающая] пр. Газа д. 42 кв. 64 открыла электросвет у себя в пом[ещении], в котором 2 окна выходят на пр. Газа и замаскированы совершенно ничем небыли. На месте был составлен прилагаемый к сему акт и немедленно [акт] был доставлен в штаб МПВО квартала…»[356].