Блокадные будни одного района Ленинграда

Конечно, в парке не проводилось запланированных на лето «народных гуляний». Но часть персонала продолжала работать. Ленинский райисполком отдельным вопросом рассмотрел «Об утверждении плана по труду и зарплате на август месяц 1941 по Парку 1 Мая» и утвердил сумму в размере 7506 руб.[343].

«Война чувствуется на каждом шагу. На стадионе Кировского завода[344]проводят учения по гражданской обороне, учат, как надо тушить зажигательные бомбы. <…>

На площади Стачек [и] у памятника Кирову появились „Окна ТАСС“ Телеграфного Агентства Советского Союза[345]. Чаще всего там помещают карикатуры типа: летит фашистский парашютист, а внизу красноармеец держит винтовку штыком вверх и текст – „Ты на советском рубеже искал посадочной площадки, лети-лети, тебе уже готово место для посадки“.

Иногда бывали мероприятия более серьезные. На той же площади устроили выставку трофейной техники, три или четыре образца[346]. Память сохранила только два: танкетку, которую бросил экипаж, и сбитый Ю-88. <…>

С самого начала войны газетные киоски были заполнены книжечками со стихами типа: „Задают ему вопрос: для чего фашисту нос? Чтоб пройти в любую стену, чтоб вынюхивать измену, чтоб строчить на всех донос – вот зачем фашисту нос“, и концовка – „Рада мама, счастлив папа: фрица приняли в гестапо“. Запомнилась: „Гитлер был укушен за ногу бульдогом, во дворце ужасный был переполох. Гитлер эту ногу почесал немного, а бульдог взбесился и тот час же сдох“. Такого можно навспоминать на целую книгу»[347].

Пункт второй постановления ГКО «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции» от 6 июля 1941 г. обязывал НКГБ СССР организовать «стопроцентный просмотр писем и телеграмм», для чего «увеличить штат политконтролеров»[348]. Этим же документом в областях, объявленных на военном положении, вводилась военная цензура на все входящие и исходящие почтово-телеграфные отправления. Запрещалось сообщать в письмах и телеграммах сведения военного, экономического и политического (с точки зрения ГКО и органов НКГБ) характера, не разрешались прием и посылка почтовых открыток с видами или наклеенными фотографиями.

«В то время существовала военная цензура, которая вымарывала из писем все, что, по их мнению, не следовало сообщать другим. Но народ всегда находил выход из положения. Так, один супруг, уходя на фронт, договорился с женой, если он в письме напишет, что у него болели ноги, значит, их бомбили, и т. п. И вот в письме появляется фраза: „На последнем переходе у меня сильно болели ноги“.

Иногда придумывали фразы-экспромты. Вы помните, я писал об Ольге Николаевне, которая жила на первом этаже и потом погибла от немецкого снаряда, когда стояла за водой[349]. И вот в открытке из Саратова тетя[350] сообщает: „Вчера у нас была в гостях Ольга Николаевна, устроила скандал и даже побила стекла и чуть не сломала дверь“. Мы, конечно, поняли, что Саратов бомбили»[351].