Блокадные девочки

Ноябрь 1941 г.

Гибель от бомбежки судна «Конструктор», на борту которого находились в основном эвакуируемые из города женщины и дети. В ледяной воде погибли более 200 человек.

7 ноября в честь праздника выдали дополнительно: детям по 200 граммов сметаны и по 100 граммов картофельной муки, взрослым — по 5 соленых помидоров.

Но неделю спустя вновь снижены продовольственные нормы: по рабочей карточке стали отпускать 300 граммов хлеба, по карточкам остальных категорий — 150.

К середине месяца, к концу навигации в город было доставлено 24 тысячи тонн зерна, муки и крупы, 1 130 тонн мясных и молочных продуктов. Это продовольствие растянули на 20 дней.

20 ноября уже в пятый раз за войну снижены нормы выдачи продовольствия: по карточке рабочего стали отпускать 150 граммов хлеба в день, по карточкам служащего и иждивенца — 125.

22 ноября начала работу ледовая трасса на Ладожском озере — «Дорога жизни». До двадцатых чисел апреля по ней в блокадный город было доставлено 360 тысяч тонн грузов, из которых почти 80 процентов — продовольствие.

В ноябре в Ленинграде от голода умерли 11 тысяч человек.

Заморыш… из Кировского района

…Долго добирался, долго искал по записанному на клочке бумаги адресу нужный дом в поселке Оричи, потом удобное место для парковки. А время неумолимо текло и текло. Предупрежденная звонком Надежда Михайловна Мартьянова меня, пожалуй, уже заждалась, потеряла.

Но ничего. Затянувшиеся адресные хлопоты, наконец, благополучно закончились, мы радушно встретились, познакомились. И потянулся не спеша разговор-воспоминание.

Играли в «зубарики», в «маялку»

— Нас, детей, в семье было четверо: три старших брата, а я самая маленькая. Порождению — с октября 1931 года… Отец работал машинистом на поезде. А мама. Мама у меня была дворянкой. И она вышла замуж не за того человека, кого ей сватали. А вышла наперекор, по любви. И ее сразу от семьи отстранили. Отодвинули. Все, нет ее для прежней семьи. Ее родные сестры, мои тетки — они и меня не признавали. Вот у тети Насти напротив нас дом был, через дорогу. И еще бабушка была жива, мамина мама. А мы в казаки-разбойники играем, прибежим туда, прячемся. А бабушка любила у окна сидеть. Но как только нас увидит, сразу — раз: закрывает, занавешивает все окна и уходит в комнату. Чтобы только на нас не смотреть.

Жили мы в Ленинграде, в Кировском районе, недалеко от Нарвских ворот. Жили бедно, водной комнате. Как уж там все размещались — ума не приложу. Впрочем, больше во дворе бегали — я все с парнями была, братья всегда меня с собой таскали. Словно бандюгу какую.

На этих словах Надежда Михайловна рассмеялась, давая понять, что ее высказывание надо, естественно, принимать за шутку.

— В «зубарики» играли. Вот отыщем кучу песка, засунем туда палку. И надо ртом ее вырыть и достать. Хочешь — дыши, хочешь — не дыши, но достань палку губами. Так пока ее достаешь — песка наешься! О-го-го! А что делать — тогда не берись. Еще с мальчишками играли в «маялки». Какую-нибудь железочку тряпкой обматывали, потом ногами — сколько намаешь. Набьешь. У кого больше — тот и победитель. Однажды ребята притащили мне тряпичную куклу. Кукла — как цыганка, но с косичками. А раньше на лошадях возили трикотажные отходы в больших тюках. Вторсырье. Мальчишки заметят такую подводу, вооружатся железными крюками и начинают дергать из поклажи разного цвета лоскутки и обрезки. Потом мне несут. Вот в эти красивые тряпочки я куклу и наряжала. Единственную свою куклу в детстве.

Из школьной поры запомнилось, как на своей сумке из мешковины, в которой на уроки книжки носила, съезжала с веселым шумом и криком по широким поручням лестницы. Ох, здорово! А вот как училась в Ленинграде — память почему-то не сохранила.