Бог и сатана. Борьба продолжается

Что касается чуда, то оно прежде всего знак, причем знак духовный. Это одно из средств, с помощью которых Божья любовь помогает нам убедиться в его присутствии. Такой знак должен являть собой что-то необычное — нечто такое, что поражает воображение и привлекает внимание: одним словом, нечто редкое, исключительное. Но это совсем не предполагает, что такой знак должен противоречить законам творения: ведь это сделало бы его абсурдным. К сожалению, богословы, смешивая между собой «знак» («знамение») и «доказательство», уже давно воспринимают чудо именно как доказательство чего-то сверхъестественного, хотя на самом деле чудо ни в коем случае не является доказательством. Оно не призвано к тому, чтобы вынуждать неверующего к вере. В другой своей работе я, отталкиваясь от известной сказки о красавице и чудовище, объясняю, почему настоящее доказательство, никак не содействуя нашему спасению, наоборот делает его невозможным (109). Я всегда был против тех знаменитых «доказательств» бытия Бога, которые приводят Фома Аквинский и Первый Ватиканский Собор. В этой связи я даже имел немалые проблемы в Церкви, еще будучи семинаристом. Да и потом, когда я уже сам преподавал богословие, меня посылали из одной семинарии в другую, потому что я не признавал этих знаменитых доказательств и вообще отвергал ужасный рационализм Фомы, который так нравится Иоанну Павлу II. Напротив, мне гораздо ближе православные, всегда отвергавшие такие «доказательства», и особенно я люблю слова Павла Евдокимова, сказавшего, что Бога не доказывают, а выказывают всей своей жизнью, испытывают на самом себе. И это не просто игра слов: речь идет о том, чтобы правильно определить область, где мы встречаемся с Богом. В ней, конечно же, есть место и разуму, но все не сводится только к нему. Встреча с Богом возможна лишь всем нашим существом, а не одним только разумом: точнее говоря, эта встреча есть плод другого разума — разума сердца.

К сожалению, наши богословы (а вместе с ними и «Церковь», а точнее говоря, высшая церковная иерархия) всегда стремились навязать веру, жестко обосновать неизбежность перехода к ней. В средние века, начиная с Аристотеля, самым надежным оружием в борьбе с неверующими был, наверное, разум, и отсюда пошли знаменитые доказательства бытия Бога, предложенные Фомой Аквинским и навязывавшиеся Первым Ватиканским Собором. Здесь понятие чуда роковым образом сужается: «Нечто является чудесным, если оно выходит за пределы всей сотворенной природы. Так может действовать только Бог» (110). Такой взгляд на чудо держался веками — даже после того, как учение Фомы было забыто. В 1950 году Гарригу-Лангранж определил чудо как «нечто созданное Богом в этом мире вопреки закономерностям сотворенной природы» (111), а через семь лет, в 1958 году профессор Грегорианского университета отец Дани по-прежнему видел в чуде нечто необычное, «божественным образом неподвластное естественным законам».

Аргумент, обращенный к чуду, становился все более актуальным по мере того, как метафизика и логика утрачивали свою чарующую силу. Теперь абсолютную силу убедительности надо было искать в точных науках. Науки развиваются постоянно, и нам, теологам, надо учитывать один важный момент: то, что когда-то считалось совершенно необъяснимым, сегодня таковым уже не кажется. В итоге под сомнением оказываются многие «чудеса», считавшиеся таковыми в прошлом, но гораздо важнее другое: теперь сомневаться можно во всем, что Церковь признает чудесным в будущем. На самом же деле надо признать вот что: веками Церковь была втянута в совершенно ложное толкование чуда: она не видит в нем «знака», не видит «знамения», которое каждый может признавать и толковать по-своему, но видит лишь «доказательство», приводящее в замешательство неверующего человека.

Отсюда понятно, почему независимые мыслители (начиная с эпохи Просвещения и кончая современными учеными) довольно скептически относились и относятся к такому понимаю чуда (112). Начало было положено Томасом Гоббсом и Джоном Локком, на смену которым пришел Пьер Бейль, а довершил начатое Давид Юм. «Чудо — это нарушение законов природы», — пишет он (113), и делает вывод, что, следовательно, чуда просто не существует. Ему почти дословно вторит Бенедикт Спиноза: «Ничто не может нарушить вечного и неизменного порядка природы… Действуя против законов природы, Бог действует против своей собственной сущности, что есть полная бессмыслица» (114). Вольтер определяет чудо как «нарушение математических божественных законов, неизменных и вечных. Уже поэтому чудо есть противоречие в терминах» (115).