Бог хочет видеть нас другими

Наш с ней tet-a-tet развязался довольно банально. Апостолу надоело слушать её рёв из-под одеяла, и он связался по рации со штабом. Оттуда прислали гонца на командирском джипе «Ниссан», девчонку запаковали на заднее сиденье и айда. При прощании я всячески демонстрировал холодность, о чём теперь страстно жалею. Ну, выбрала девушка меня. Решила поменять Шумера на более молодого и стройного. В конце концов я не так уж безнадежен. Конечно, для войны я пока мало приспособлен, но я стану работать над собой. В конце концов мой сводный брат, как две капли воды на меня похожий, имеет же офицерское звание. Кстати, какое? Он реально капитан или уже майор? Но точно не лейтенант. Пытаясь разрешить этот вопрос, я крепко заснул с серьёзным намерением начать вести блог в Телеграм. Не пропадать же даром моим отличным видеороликам?

* * *

Настало утро. Начался наш обычный рабочий день. Апостол намекал на какие-то возможные неприятности, но я сделал вид, что туплю, и перестал понимать по-аварски. А тут ещё настала моя очередь дневалить на кухне, а картошка кончилась. Отправиться за харчами пешком или довольствоваться остатками перловки и пшёнки?

Следующие два дня я провёл в заботах о пропитании, отважно мародёря где только можно, а на третий день явился Шумер на «ниссане» с сопровождением. Часть утра мы с Плясуном разгружали раздолбанную залатанную «Ниву» сопровождения, под завязку набитую пакетами и коробками, в которых среди прочих атрибутов общества потребления я обнаружил несколько килограммов мандаринов. Командир баловал нас, и подсчитывая связки бананов, я несколько раз сбился со счёта. С Шумером прибыли Леший и длинноногий Тенгиз в сапогах сорок седьмого размера. Этого Тенгиза Шумер нипочём не хотел от себя отпускать, водил, как пса на поводке. Однако псов своих хозяева, как правило, любят. Тут же всё ровно наоборот. Шумер Тенгиза ненавидит, презирает и побаивается, но почему-то не желает избавиться от него, а тот постоянно отбивается от рук, соскакивает с поводка и норовит исчезнуть, чем приводит Шумера в бешенство.

Мне доводилось играть в пейнтбол, доводилось брать в руки и стрелковое оружие. Цикада лично учил меня с ним обращаться, но как проверить на деле, какой с меня стрелок? Может быть, подстрелить Тенгиза так, между делом, нечаянно? Ну, типа, я плохой стрелок. Целился-целился, но всё равно не туда попал.

В конце концов мы с Тенгизом, расположившись на крыше блиндажа, драконим вязку бананов. С нами и Плясун. Он бананы не любит, а чурчхелу на войну не подвозят. Их колонки Плясуна стрекочет Мэйби Бэйби. Думаю, Плясун врубил эту муть не без умысла, а по заданию Шумера. Тенгиз морщится и топырит уши, но ничего не расслышит. Я пытаюсь говорить с ним по-английски, но он воротит фейс. Утверждает, что его мама была полькой и потому английский язык он знает плохо. Врёт. Толкует об идеях Маркса, прикидывается воодушевленным. Артист. Обладай я решительностью моего брата Германа, пристрелил бы. «Бусь-бусь тебя в щечку, бусь-бусь. Бусь-бусь тебя в лобик, бусь-бусь. Бусь-бусь тебя в губки. Бусь-бусь тебя в носик»[82]. Но мне, Мякишу, на такое трудно решиться.

Под нами, в блиндаже, Шумер, Леший и Апостол совещаются о чём-то с не известным нам чуваком. Совещание длится уже с полчаса, и с каждой его минутой уши Тенгиза становятся всё длиннее, как у героя старого советского мультфильма, евшего заколдованные сливы. В конце концов, Апостол лезет из-под земли как какой-нибудь гном, манит меня пальцем, игриво подмигивая. Плясун врубает Мэйби Бэйби погромче. Ах, как весело! Колонка Плясуна радужно переливается и даже слегка подпрыгивает.

«Ты рассказывал про маму, рассказывал про папуРассказывал про бывшую, и что она шалаваТы рассказывал как сильно бесят тебя давалкиМы пошли в кинотеатр — ты пытался меня лапать»[83].

— Эй! — Тенгиз попытался ухватить меня за рукав, но я увернулся, проскользнул мимо него в узкий лаз, ведущий под землю.

В голубом свечении экранов трое наших гостей выглядят призрачными потусторонними тенями. Шумер сидит ко мне спиной. Леший — в полоборота. На лицо неведомого гостя падает голубоватый отсвет монитора, превращая его в мистическую мёртвую маску. В углу гудит генератор. Этот благостный звук напрочь заглушает Мэйби Бэйби и создаёт благодатную звуковую завесу для заячьих ушей марксиста Тенгиза.

— Я усну и вновь тебя увижу девочкою в клетчатом пальто. Не стесняясь, подойду поближе поблагодарить тебя за то, что когда на целом белом свете та зима была белым-бела, той зимой, когда мы были дети, ты не умирала, а жила, и потом, когда тебя не стало— не всегда, но в самом ярком сне — ты не стала облаком, а стала сниться мне, ты стала сниться мне[84], — громко, так чтобы перегудеть генератор, произношу я.