Бог хочет видеть нас другими

Мы оба, как по команде, огляделись по сторонам. Хлопья тумана плыли между чёрных стволов, образуя призрачные фигуры. Вероятно, одной из них был Призрак — высокий сутулый старик в светлом плаще, кепке, высоких сапогах и с мятым потрёпанным портфелем под мышкой.

— Так точно. Материализовался, — проговорил он. — Многие называют меня Призраком. Но моя фамилия Ольшанский, — он приподнял над головой кепку жестом старомодной вежливости. — А вот вы…

Старик внимательно оглядел меня, очевидно в поисках моих опознавательных знаков, которыми являлись пасторские кресты. Один из них, нагрудный, я спрятал в карман. Другой зачем-то всё ещё носил на пальце.

— Бродяга серой зоны — дезертир, беглый пленник, мародёр. Так я думал о себе перед вашим… явлением. Но теперь только понял, кто я на самом деле…

— Кто же?

— Расстрига.

— Правильно. Расстрига… — он удовлетворённо кивнул, услышав условленное слово. — Нам надо пройти около двадцати километров по пересечённой местности. Лучше проделать этот путь до темноты. Сейчас десять часов. В семнадцать стемнеет. Мы успеем.

И он с поражающей лёгкостью полез наверх из нашего временного убежища.

* * *

— Сколько же всего километров вы прошли таким образом? — спросил старик.

Я лишь пожал плечами.

— В пути я шестые сутки. А километры… Я их не считал… «Серая зона». Она показалась мне бесконечной.

— Вы заблудились. Я половину дня потратил на поиски. Будь на моём месте иной человек — не нашел бы вас никогда. Но я половину жизни провёл в этих местах. Мне здесь знакома каждая лесополоса.

— На моём пути я не раз встречал странных провожатых, — проговорил я, как бы невзначай. — Припоминаю пафосное кафе на краю Пратера.

Старик живо откликается:

— Австрия? Вена? Первый раз мне довелось побывать там в 1947 году.

Прикидываю его возраст. Нет, воевать в Великую Отечественную он никак не мог. В таком случае…

— Воевал мой отец. Дошёл до Праги, а потом некоторое время работал в Вене. Наша семья прожила там около пяти, кажется, лет. Там родилась моя младшая сестра. Пратер не всегда был парком развлечений. В 1947-м Пратер больше походил на ландшафтный парк, а на стенах зданий в центре города красовались огромные портреты Ильича и пятиконечные звёзды. Мой отец был культурным человеком. Работал в диппредставительстве водителем.

— А вы?

— Я? — он помедлил, прежде чем продолжить. — Я много лет проработал в этих местах учителем.

— Естествознание? Химия? Биология?

— А почему вы спрашиваете?

— Местные говорят на суржике, а вы…

— …а я не только на суржике. Немецкий, английский, китайский. Когда-нибудь Россия станет тылом Китая. Надёжным тылом.

— А ваша сестра?

— Сестра?

— Ну та, что родилась в Вене.

— Ах, это! Её нет. Умерла.

Старик внезапно свернул в сторону, зашагал быстрее меж зарослей посеревшего бурьяна. Стёжки не было видно, и казалось, будто он парит по-над высокой, побитой заморозком травой. Над бурьяном возвышалась обгоревшая башня какой-то постройки. Эдакий монумент в стиле decadence над бурьяном, торчащими скелетами тополей и грудами воняющего щебня, в который превратились дома человеческого поселения, обступавшие обгорелую постройку. Очевидно, артиллерия била и по башне, но превратить её в груду мусора так и не удалось.

Я опешил. Буквально остолбенел. Если только в этой высокой постройке уцелели стропила, то там может прятаться снайпер.

Старик обернулся, поманил меня рукой.

— Ну что же вы?

— Снайпер…

В улыбке старика мне почудилась ирония. Дескать, такой большой дядя и в полном расцвете сил, а боится подобной ерунды.

— Это церковь Великомученицы Варвары. От неё не может быть греха и большой беды. Храм несколько раз горел. Всё внутри выгорело.

Он снова пошагал, и мне пришлось следовать за ним по лабиринту руин. Двигаясь по ломаной кривой, старик прокладывал сложный маршрут, часто возвращаясь вспять, но всё же я скоро понял: целью его является, без сомнения, именно церковь Великомученицы Варвары. Вспоминался Ремарк. Его описания разнесённых бомбовыми разрывами домов и странной жизни среди руин. Я ожидал увидеть трупы. Вероятно, изуродованные, но, сколько ни всматривался, не заметил ни одного. Нет, Ремарк не годится. Это совсем иная война.

Через несколько минут мы вышли к ограде кладбища. Война пощадила могилы, не пощадив стоящие над ними тополя. Обугленные, изломанные, они торчали над крестами и оградами, напоминая восставшие из земли скелеты.

— Восставшие из ада… — пробормотал я.

Старик шёл по узким стёжкам, с моложавой лёгкостью перешагивая через груды хлама. Я следовал за ним, как цыплёнок следует за квочкой.

Скоро он остановился возле одной из могил. На простом кресте табличка. На табличке три имени. Фамилия у всех одна: Ольшанские. Даты рождения разные. Самая старшая Екатерина Петровна (1947 год). Самая младшая — Ксения Петровна (1967 год). Между ними Ольга Фёдоровна (1940 год). Старик достал из кармана перевязанный выгоревшей ленточкой пучок степных трав. Этот гербарий возложил на могилу, стащил с плешивой головы вязанную шапочку, склонил голову в молчаливой скорби. Я во всём следовал его примеру. Вот только букета у меня не нашлось.